Столь пристальный к литературным явлениям, Самойлов даёт волю своим обширным оценкам других авторов и, раздаривая эти многочисленные характеристики, как бы спешит заполнить ими литературное пространство. Например о В. Шукшине можем прочесть такое: “злой, завистливый, хитрый [?], не обременённый культурой” (поживи его жизнью), отчего и “не может примкнуть к высшим духовным сферам города”. Эк, куда мы махнули в литературной критике! — Однако и в духовно-философской сфере эти эссе не украшают Самойлова: философия — узкая по мысли и очень приспособленная к самооправданию, вроде того вывода, что “эгоизм ведёт к гуманизму”. Иногда мелькнут реликты советского мировоззрения: “в советском национализме... есть некоторое положительное начало, доказывающее, что и Россия плывёт туда же, куда и всё человечество”; “нельзя считать марксизм окончательно и бесповоротно утратившим свои позиции”. Отрицает, что в 70-е годы коммунизм агрессивно наступал на весь мир, никакой “угрозы” миру от коммунизма не видит. Очень обозлён на русских “почвенников”, часто пользуется бессмысленной кличкой “русситы”: они “из города, может быть, из провинциального, захолустного”, и именно там они “трагедию [1937 года?] пересидели”. (Много же знает Самойлов о трагедии малых городов России за большевицкое время. Сунься-ка туда, “пересиди”.) “В 37-м году к власти рванулся хам, уже достаточно к тому времени возросший полународ” (как если б в 20-е “рванулся” не “хам”), и особенно выделяет именно “ответственность за 37-й год” (не сопоставляя с ответственностью за 1929-33), после которого, утверждает, “власть у нас народная” и “народ лучше всего сохранился”.
Тщательно обдумывает Самойлов соотношение интеллигенции и народа в России. “Пугачёвщина есть история русского идеализма”, “низшая среда... с её низкими нравственными критериями”; “народ, утратив понятия, живёт сейчас инстинктами, в том числе инстинктом свободы”. (Вот тут он сильно промахнулся: народ живёт инстинктом устойчивого порядка жизни, а инстинктом свободы, “свободы вообще”, живёт только интеллигенция, хотя бы эта “свобода” засасывала нас и прямо в анархию.) “Мужик образуется в народ... когда научится уважать духовное начало России, т. е. её интеллигенцию”. Обязанность же интеллигенции перед народом: “производить мысли и распространять их”; “никогда её значение не было так велико, назначение так высоко”. “Отдавая оценку на волю низшей среды — высшая совершает преступление перед действующей личностью, лишая её нравственных ориентиров”, — в данном случае имеюсь в виду я: “Солженицын выразил идеологию, наиболее приемлемую для народа”, “идеологию черни”. (Только из этих его записок я вспомнил, что году в 1972 я предлагал ему через Л. К. Чуковскую открытую дискуссию в самиздате — от чего он тогда отказался, взамен того накапливал записки для посмертного опубликования.) Длительный срок “почти все интеллигентские группы... не доверяли народной стихии... справедливо опасаясь, что стихия разрушения обрушится прежде всего на них”. (Но изредка попадается у него строка и осуждающая презрение интеллигенции к народу.) А “русские евреи... это тип психологии, ветвь русской интеллигенции в одном из наиболее бескорыстных её вариантов”.
Коснёмся ещё некоторых мыслей из тех эссе: “Особенность момента в том, что народ перестал быть хранителем нравственного и культурного достояния нации. Носителем культурного и нравственного потенциала является сейчас интеллигенция”. Спросим: когда “сейчас” и какого “момента” особенность? — если буквально это, и в этих же выражениях, мы читали в 60-е годы у Г. Померанца? Если ничего не изменилось за 30 лет — то к чему публикуется открытие? Если же изменения от “момента” произошли — то вот бы их и указать? Рядом: “Низшая среда с её низшими нравственными критериями”; “мужик нынешний... спекулировать и шабашить готов и... делать это будет, пока не образуется в народ. А сделается это тогда, когда он”, — как мы выше прочли, — “научится уважать... интеллигенцию”. (Мимоходом о словечке “шабашить”. Столичный интеллигент, служа в любом идеологическом тресте, получал солидное в сравнении с мужиком вознаграждение — и это никогда не называлось “шабашить”. Но стоит простолюдину искать заработать что-нибудь выше колхозных палочек или коммунальному слесарю попросить у хозяина квартиры троячок — это уже “шабашить”.) Так вот ныне “духовное начало” в изобилии извергается нам из телевидения — и, кажется, не “мужики” всю эту мерзость совершают. И не они убеждали нас в спасительности гайдаро-чубайсовского грабежа. И не мужики, большей частью, создавали коммерческие банки, гнали миллиарды долларов за границу, а сами — на Канарские острова отдыхать. Так кто же это — шабашит ? Очень своевременно опубликованы эти итоговые суждения.