Редкого старика можно представить мальчишкой. В Астафьеве этот мальчишка легко проглядывал. И, глядя на него, седого, иногда думалось: “Ну и набедовалась с ним бабушка Катя!” Не зря она строжилась: “Витька, учись хорошеньче — в десятники выйдешь або в учителя!” Бабушкины строгости хоть как-то направляли бунташный характер. Безоглядная искренность часто вызывала вокруг него борения и сражения. Он мог говорить и властям, и народу, а сгоряча — и ближним своим самые жесткие вещи. Неудержимость какая-то шла у него от сердца. И в этом прямодушии сквозило что-то отчаянное, он словно весь открывался — так в мальчишеской драке открывается заводила, отвлекая наседающих противников от более слабых своих товарищей: мол, давайте на меня, бейте, вот он я...
В интервью ему не всегда удавалось быть дипломатичным. Но вдогонку Виктор Петрович просил корреспондентов — без особой надежды, впрочем: “Не ссорьте меня с людьми...”
Так и меня, когда я хотел сослаться в одной статье на его мнение, он просил в письме (16 мая 1993 г.): “Конечно, был бы ты рядом, кое-что в материале почистили бы и поправили, а так попрошу тебя к фамилиям Гроссмана и прочим добавить: Василь Быков, Константин Воробьев, Иван Акулов, Юрий Гончаров, Евгений Носов, не ссорь меня с моими друзьями живыми и мертвыми...”
И вот, помня, как скор и горяч был Виктор Петрович в своих публичных “репликах”, можно было ожидать, что в письмах-то уж он всем перцу подсыпает. Но читаешь “Крест бесконечный” и почти на каждой странице видишь, сколько непритворного участия, тревоги и заботы о собратьях писателях выказывает этот всегда ершистый на людях детдомовец. (Кстати, это слово Астафьев никогда не считал обидным: “Я иногда горжусь словом „детдомовец”, как гордились нашим братом и командиры на фронте...”)
Вот переживает за Бондарева, за его “Берег”, который критика совершенно не поняла (2 июля 1975 г.). За Виктора Конецкого, которого замалчивают, а он “писатель первоклассный” (23 июня 1984 г.). “Порадовался крепости его пера, богатству воображения...”
О И. Дедкове и И. Золотусском: “...люблю их и соболезную им...” (23 января 1983 г.).
Роман Ч. Айтматова “И дольше века длится день”, без сомнения, ставит в один ряд с “Осенью патриарха” Г. Маркеса (3 января 1982 г.).
Советует Курбатову читать “Лето на водах” А. Титова: “Давно я с таким наслаждением ничего не читал” (4 октября 1981 г.).
Кланяется своему редактору: “Асе Гремицкой наивечнейшее мое спасибо за уважение и внимание ко мне, к моей скромной работе...” (13 марта 1991 г.).
Внимательно читает ровесников-фронтовиков. “Прелестный рассказ Жени Носова в десятом номере „Знамени” за прошлый год, как увядающе-прекрасный и светлый островок среди параш, камер, казарм, общаг и московских квартир, где маются интеллектуалы с похмелья... Рассказ называется „Красное, желтое, зеленое”, таков был цвет хлебных карточек...” (18 июня 1993 г.).
О повести Леонида Бородина: “Словно свежим воздухом дохнул иль кусочек сахару пососал, так славно, так светло, так дружелюбно к народу своему написал бывший зек...” (2 марта 2000 г.).
А как адресата своего окрыляет: “Блистательно! Иного слова и не хочу искать — блистательно! Я лучше и вдохновенней ничего у тебя еще не читал... Не зря ты самообразовывался” (12 октября 1986 г.).
Что за важность! — скажет кто-то. Ну, сказал пару добрых слов в частном письме — кому от этого легче? Но это-то как раз и есть подлинная литературная жизнь. Не восторг рецензии, не писательские ток-шоу в телевизоре, не услуги в продвижении на премию, а вот то, что в мыслях, на сердце. Что мы думаем друг о друге — это и есть воздух литературы. Задохнуться можно и без помощи тоталитарного режима. Можно быть молча удушенным равнодушием и снобизмом. Можно погибнуть под свистопляску дешевого телебалагана. (Чтобы понять это, достаточно, к примеру, прочитать последнюю, завещательную книгу “Перемены” Владимира Корнилова. Или завещание самого Астафьева. Там об этом — по-мужицки прямо.)
Кто-то из прочитавших “Крест бесконечный” справедливо поправит меня: можно ведь и других цитат “надергать”, не таких идиллических — о том же Ю. Бондареве. Или Н. Эйдельмане. А разрыв с В. Беловым и В. Распутиным?.. Ведь невозможно сделать вид, что этого не было.
Было. Но было и осталось в том времени, когда случилось. Не этим жил Астафьев. “Чувство мое сильнее яви...” Не все, что бурлило на людях, оставалось на сердце.