И Блок появится, вдвоем с Чуковским, как на наппельбаумовском снимке, — в стихотворении, названном, по мемуарной книге последнего, “Современники”. Вещь неожиданная: большая ее часть — параллельный монтаж цитат из “Двенадцати” и из пародийно-патетичного “Крокодила”, написанного чуть раньше блоковской поэмы, причем влияние доказано неоспоримо. Так сказать, рождение трагедии из духа пародии. Дикий кустарник поэзии “все помнит”, дебри его сплетены из бесчисленных строчек, и выйти может из этого что угодно. Вот так вышли и сами “Современники”, из филологических заметок про смешные параллели, но к ним восстановлен трагический перпендикуляр — судьба и смерть поэта: “Блок как будто присыпан золой, опален огнем, / Страшный Блок, словно тлением тронутый, остролицый. / Боже мой, не спасти его. Если бы вдруг спасти!..”
“Прощание с веком” длится в книге на всем ее протяжении, и — как в “Поэме без героя”, сюжетно приуроченной к моменту, когда “настоящий двадцатый” только наступил, — здесь собрались чуть ли не все его главные поэтические персонажи, кто под маскою, кто открыто: “Наваливаюсь на, / Как молвила б Цвета / -ева, но мне дана / Другая речь, не та, / Где страсть накалена, / Но спутаны цвета” — тоже беглая пародия, насмешливая и любовная сразу. Ахматовские ноты слышны в стихотворении “Сегодня странно мы утешены: / Среди февральской тишины / Стволы древесные заснежены / С одной волшебной стороны...” — “утешены”, “волшебной” — все какие-то ее слова (или это всплывает еще и “Незнакомка” — “И странной близостью закованный...”?). Стихи про трамвайный кошмар в рижской гостинице вводят в книгу гумилевский мотив. Там, где у Кушнера говорится о ночном плаванье по Оке, соловьи поют, “как в любимых стихах”, и надо догадаться, в чьих, в фетовских, в пастернаковских ли, — но пароход, во всяком случае, называется “Композитор Скрябин”. Стихотворение, начинающееся строками “Он снимает здесь дачу, знакомы / Мы недавно. Приятный старик...”, могло бы нашему формально-филологическому рассудку показаться вариацией на тему позднего Заболоцкого (“В Переделкине дача стояла, / В даче жил старичок-генерал...”), но нет, это ошибка: величавый анапестический напев, соединенный с газетным словарем, — “Тихий, смирный, не мечущий громы / В демократов, заведших в тупик / Нашу бедную, но дорогую, / Что недавно великой была. / Он заводит беседу другую, / Про житейские больше дела...” — уверенно выводит нас к некрасовскому истоку.
Предпринятый некогда Блоком опыт приручения прозы продолжился в стихотворении “По одному поводу”, сделанном так, как если бы одну из своих “вольных мыслей” автор сосредоточил не на теме, скажем, смерти, а на теме писательского пьянства в США и сам бы при этом прилично принял: белый ямб, в основе пятистопный, сбивается с ноги, рифма то выскакивает, то исчезает, “чужим словом” проскальзывает вдруг Ахматова — беглой и чуть измененной строчкой из, понятно, “Северных элегий”: “И женщины прозрачными глазами...”; сюжетный же процесс себе идет, и к концу все успешней — в памяти автора оживает Вен. Ерофеев, они пьют уже вместе, под регулярную рифму, очень ритмично и содержательно: “...и Розанов, конечно, мракобес, / превозносился нами до небес / в его невероятной обработке”.
Автор “Опавших листьев” когда-то призадумался: “Звезды жалеют ли?..” Настала долгая пауза, затем, у Вен. Ерофеева в его сочинении “Василий Розанов глазами эксцентрика”, последовало: “Созвездия круговращались и мерцали. И я спросил их: „Созвездия, ну хоть теперь-то вот — вы благосклонны ко мне?” — „Благосклонны”, — ответили созвездия”. Из этих и множества других цитат соткан мерцающий фон стихотворения “Дослушайте!”.
Существуют известные читателям оговорки — “пропусти” вместо “прости”, “виноват” вместо “виват” — симптомы сильного душевного волнения. Вот так примерно звучит у Кушнера и это название — пародийно, но серьезно, остроумно, но не комично, не призывом, а обращенной к звездам просьбой, мольбой (о жалости и милости). Тут почти все как в оригинале — поэт, звезды, слезы. Бога, правда, нет, и врываться не к кому, — может быть, поэтому взятый напрокат у прототипа акцентный стих тут не напорист, как там, а срывающийся какой-то, расхристанный: “Бывает так, что сердцу в тягость солнце, / и пусть бы не вставало вообще! / Я знаю, звезды, нет таких, кому легко живется. / Одна — в пальто, / другая — в синем, кажется, плаще...” Та, что в плаще, узнается моментально, а ее подруга — не эта ли: “Одна в пальто осеннем, / Без шляпы, без калош...”? Тем более, что дело происходит в небесном театральном зале, а пастернаковские “Звезды летом” как раз и “движутся, как в театре”. Героини первого ряда здесь — из Пастернака, Блока, Маяковского, имеются и другие, на следующем плане: из Анненского — та, единственная, с которой “не надо света”, — и, конечно, из Лермонтова, поскольку у Кушнера тоже “звезда с звездою говорит” (мы наконец-то узнаём, о чем же таком они перешептываются: “ — Ну как тебе сегодняшняя драма? Могла бы ты вдруг полюбить его? / — Не знаю. Про катарсис что-то мне рассказывала мама. / Ты что-нибудь почувствовала? Я — так ничего!”).