Анненский, Блок, Гумилев, Ахматова, Пастернак, Цветаева, Маяковский... — где же Мандельштам? И он тоже здесь, “в павильоне у моря...”, хотя разглядеть его непросто, поскольку там “...был свет погашен”. А еще потому, что строфика, ритм, интонация — все не его, другое. Но помогает антураж: берег, игорное заведение — узнается сонет “Казино”. У Мандельштама он заканчивается словами “Люблю следить за чайкою крылатой!”, у Кушнера последнее слово — “крылатость”. Это о стихотворной речи и ее огромной подъемной силе, о речи, работающей с реальными тяжестями, а не с картонными гирями и не с метафизическими сомнительными безднами: “Символисты испортили эти вещи / Беспредметным стенаньем по трафарету...”
Другая тень скользнула по павильону, по опрокинутым стульям: “ — Проигрался? — спросил его тихий голос. / Казино золотыми, как сноп, лучами / За спиной полыхало, звезда кололась. / — В переносном значенье? — Пожал плечами. / — Знаю, ты не игрок. Но перила, сходни, / Берег, лестницы — все здесь ведет к обрыву... / — Лучше я тебя, голос, спрошу сегодня: / Смерть сулит нам какую-нибудь поживу? — / И смутился, услышав: — Еще какую...” Вспоминается “Темза в Челси” (автор которой, как мы помним, некогда “жил у моря, играл в рулетку”) — там некий голос тоже подступал с решительными вопросами: “„Ты боишься смерти?” — „Нет, это та же тьма; / но, привыкнув к ней, не различишь в ней стула”...” Достаточно достоверную идентификацию позволяет произвести стихотворение “Кустарника” про мобильный телефон: “Ты позвонить бы мог, прервав загробный сон, / Мне из Венеции, пусть тихо, глуховато, — / Ни с чьим не спутаю твой голос: тот же он, / Что был, не правда ли, горячий голос брата. / По музе, городу, пускай не по судьбам, / Зато по времени, по отношенью к слову...”
Бродский для автора — ближайший из тех самых “братьев горячих”, с которыми идет напряженный разговор в стихах, обращенных к “романтической ветке”. Ближайший “по времени”, что же касается “отношенья к слову”, то с этим (если отвлечься от таких общих вещей, как забота о выразительности, точность, ответственность) дело обстоит, конечно, сложней: неизменно оценивая присущую Бродскому “поэтическую мощь в сочетании с дивной изощренностью, замечательной виртуозностью”, Кушнер часто подчеркивает и момент их в буквальном смысле “разноречия”. Причем оспаривая, например, стилистические принципы Бродского, предопределяющие состав его поэтического словаря, где находят место “вульгаризмы, грубость, соседство высокого и низкого, чересполосица белого и черного”, Кушнер тут же говорит и о несовпадениях фундаментальных — мировоззренческих, ценностных1. Близость поэтов “по музе”, “по городу”, “по времени” не только не исключала отношений полемических, но даже — в силу “тесноты” лирической территории, где оба действовали как фигуры вполне самодостаточные, — предопределяла их неизбежность. Со смертью Бродского живой диалог прервался, но все-таки он продолжается. Иногда реплика оппонента угадывается в подтексте стихотворения Кушнера — так, в “Дослушайте!” не только Маяковский, Розанов и другие, но и одно из “Примечаний папоротника” должно быть, кажется, учтено: “По силе презренья догадываешься: новые времена. / По сверканью звезды — что жалость отменена...” Порой Бродский оказывается в фокусе лирического сюжета — как в стихотворении “Война была закончена. В поместья...”. Там мальчики эпохи войны с Наполеоном, Александр, Евгений, Федор, вырастают в поэтов под звуки французских, как сказано в пушкинской “Метели”, “завоеванных песен”, а мальчики 1946-го — напевая мелодии американские и “трофейные”, в том числе и “Лили Марлен”, которую Бродский потом даже перевел.