Батя сокрушенно головой покачал. Сочувствует? Сделал бы что-то!
Настя сурово на меня глянула: ты понял, отец? Ничего не помнит. Ни в коем случае нельзя ее отпускать!.. Характер бойцовский, отцовский: непременно ее воля соблюдаться должна!
Я подмигнул ей лихо: мол, все о’кей. Но такое легкомысленное пренебрежение разъярило ее — в глазу засветился мстительный, торжествующий огонек:
— Да, кстати, отец: тебе снова звонил твой Боб! Ты что, денег должен ему?
— Да, кажется. Никто больше не звонил? — Я пытался увести разговор в сторону. Опять рухнет хрупкое счастье!
— Спрашивал, — продолжила Настя упрямо. — Что, у вас окна из пуленепробиваемого стекла?
Тишина повисла. И общий ужас. А ведь только что счастье было! Неужели нельзя было его поддержать? Я один должен стараться?
— Кто это — Боб? — проговорила Нонна надменно. Королева контролирует своего дворецкого!
— Это твой скорее Боб! — ответил я в ярости. — Из-за тебя он возник — деньги на твое лечение нужны были! Пора отдавать!
— Но я же не знала, Веч! — проговорила Нонна испуганно.
Моей ярости испугалась — или Боба? Хотелось бы, чтобы моей ярости.
— Теперь пулю жду из-за этого!
— И что ж делать, Веч?
Спохватилась!
— Работать на него заставляет! Дерьмо воспевать.
— Тебя?! — воскликнула Нонна.
— Да, представь себе. Меня. Бывшего певца тонких материй! Заставляют теперь воспевать дерьмо... Материал, наиболее трудный для воспевания. Вот так!
— Ну нет уж! — Нонна твердо губы сомкнула. Засверкали глаза. Можно подумать — на баррикады пойдет! Или по крайней мере — на работу. Или — последняя надежда — в кладовку не пойдет.
Ничего! И это утопчем!
...Аппарат зазвонил. Настя раньше меня трубку схватила. Молодость, азарт!
— ...Ясно, — сказала. — Иду!
Поцеловала нас, умчалась. Есть в жизни счастье!
Телефон вскоре опять зазвонил. Это уже счастье мое — Боб, брателло, к ответу требует — за то, что я его сучьями торгую на стороне. Ну что же, по всем делам — выстрел в упор из сицилийской двуствольной “луппары” положен мне. Но — бывают же радости!
— Страф-стфуй, Фалерий!
Кайза, финская подруга моя. Обычно она каждым летом на месяц квартиру снимала у нас, набирала тут материал для научной книги о стрессах. Но этим летом — не приехала. У нее у самой случился стресс: ее квартира сгорела. Однако звонит.
— Слу-ушай меня! Тут в Петерпург е-едет отин профессор... ты не знаешь его. Я хочу тень-ги с ним перета-ать, за арен-ту твоей кфартиры!
Вот это кстати. Обрадовался:
— Это... за будущий год?
— Я еще не знаю про пу-утушый кот. За проше-етший!
— Какой прошедший, Кайза! Ты же не жила?
— Но тем не менее я ан-ка-широ-вала ее! Ты никому ее не става-ал!
— ...Нет, Кайза! Нет.
— Ну спасипо, Фалерий!
— Целуем тебя!
Трубку повесил. И вдруг — счастье почувствовал. Оказывается, я что-то еще могу! На Нонну поглядел.
— Правильно, Венчик! — она произнесла.
Раз живы души у нас — не погибнем!.. Стала сладко зевать Нонна.
Увел ее. Глубокий, освежающий сон!
Получился, впрочем, не очень глубокий... Лежал вспоминал. Голоса слушал в нашем дворе. Какие-то странные... Может, из прошлого? Или, напротив, — из будущего? Задремал.
Снова скрип какой-то с кухни донесся. Пошел. Та-ак! Заняла позицию. Против того окошка стоит! Это она вспомнила! Нет бы хорошее, реальное вспомнить что-нибудь. Или хотя бы придумать что-то толковое. Нет! Дымок поднимается над ее головой. Что-то есть в ее голове, кроме дыма?
Подошел. Погладил ее по темечку. Обернулась.
— Ну чего смотришь? — я сказал. — Нет там ничего! Пусто. Тьма.
Виновато улыбнулась:
— Так это еще страшнее, Веч!
Чем-нибудь, конечно, наполним... Чем?
Слышал во сне — опять половицы заскрипели. Туда? Открыл глаза — койка пуста. На посту стоит. Смотрит. Нет — не спасемся мы!
О! Вот и Анжелка появилась, рыбка моя! Голенькая, но бедра полотенцем повязаны.
Да-а. Мой бред не лучше прежнего оказался. Б. У. Бред Улучшенный? Наоборот! Бред Ухудшенный! Разучился бредить.