— Хелло! — сиплый его голосок.
— Хелло. Ты, кажется, интересовался, Боб, пуленепробиваемые ли у нас стекла? Так вот — простые они! — Поначалу на жалость решил надавить.
— А что — стекла тебе? — прохрипел Боб. — Вы и так мне всю морду раскровянили — от визажиста звоню. Как там кошка твоя? Мне бы такую!
Ну, это погорячился он.
— Ну что с кизяками? — я на более мягкую тему перевел. — Есть идеи.
— Во-во! — Боб обрадовался. — Честно скажу — я уж и двигатель на кизяках кумекаю.
— Пердолет?
— Умеешь ты сформулировать! — Боб захохотал. — Ценю!
Во сколько, интересно? Но если надо, воспою — хотя предмет это непростой для воспевания.
— Сняли кирасирский манеж, — Боб поведал. — Знаешь это где? Тонну набрали уже. Чистим город. Месим, топчем. Ими и отапливаемся уже... Так бабки нужны тебе?
— Да есть маленько пока.
— Так не придешь, значит, коли с бабками-то?
— ...Ну почему же? Приду.
— Но ты — с душой? Честно? — разволновался он.
— Конечно! — воскликнул я.
Я все делаю с душой. Тем более — дело родное. Семья наша с кизяков начинала свое восхождение. Правда, дед мой начинал с них, а я ими закончу. Замкну круг собой.
Отец разговор мой внимательно слушал, усмехаясь из-под бровей.
— В рабстве, что ль, у него? — снова поинтересовался.
— Примерно да, — я ответил.
Он кивнул. Ушел, удовлетворенный. Через некоторое время снова пришел — чем-то еще более довольный.
— Я тут “Иосифа и его братьев” читаю. Как он из рабства выходил. Чего надо-то от тебя, чтоб освободили?
— Видимо, мою жизнь, — я ответил.
Отец пренебрежительно рукою махнул (мол, это что ж за богатство?), вытащил свой заштопанный кошель, усмехаясь, вынул купюру:
— На вот тебе.
Красная цена!
— Спасибо, батя. Но не надо пока, — отвел его дар.
— А то бери. Помнишь, как в “Фаусте”? Маргарита отдала все драгоценности, полученные от Фауста, монахам — и те были очень довольны.
Без ехидства не может он!
Снова звонок. Уточнения какие?
— Хелло... О, здрасьте, здрасьте! — прикрыл ладонью трубку, отцу шепнул: — Это Надя, аспирантка твоя.
Он сразу азартно дернулся:
— Дай!
Все сразу ему “дай”! Отвел его руку, шепотом заговорил:
— Спасибо скажи ей.
— Это за что ж это?! — воскликнул. — Она все напутала только! — Снова к трубке рванулся.
— Да постой ты! — Как мог, я удерживал его, целое сражение у нас возле трубки развернулось. — Ты одну только строчку в сберкнижке разглядел вместо двух, а она все твои пенсионные бумаги по новой сделала! Понял, нет? — Я прижал его к стенке: — Поблагодари ее.
— ...Понял, — неохотно он произнес. Я отпустил его, протянул ему трубку. — ...Алло! — просипел он. — ...Надя? Ну здравствуй, мила моя! Спасибо тебе! Как хорошо-то ты все сделала — пенсия у меня почти вдвое возросла! Ну спасибо тебе! Пока.
Мы посидели с ним молча, потом он поднялся, потрепал мне плечо и ушел к себе.
Снова звонок! Кузя. Не забывают друзья!
— Слышал? — сразу взял быка за рога. — Возле Испании танкер развалился с нашим мазутом. Однокорпусный — тонкий, как яйцо. Такие же, кстати, и по Неве ходят и скоро в Приморск будут заходить.
Я мягко эту тему отвел:
— Сочувствую. Но, Кузя, извини, своего хватает.
— А ты, что ли, думаешь, я слепой? — вдруг и Кузя разволновался. — ...Хочешь знать, я с того только и начал тебя воспринимать, когда увидал, как ты к отцу и Нонке относишься!
Без этого я пустышка, выходит?
— Поэтому и помогаем, как можем. И посылаем, когда получается.
— Спасибо тебе.
Пора со двора. К Нонне в спальню зашел:
— Все! Вставай и убирайся.
— Из дома?