Невесты, стало быть, нет, и глаз уже ищет кого-то другого — того, из-за кого под открытым небом роятся сейчас наглухо зашитые в мундир люди. Возможно, это знаменитый преступник-рецидивист, который довольно находчиво прятался, пока его только что не накрыли, за трехсотлетним алтарем. Возможно, сейчас я как раз вижу полицейских специального подразделения, которые прибыли для поимки этого крупномасштабного террориста, тактически верно избравшего своим убежищем кирху Святого Бриктиуса. Полицейских собралось гораздо больше, чем это необходимо, — многие явились просто так, за компанию, потому что такое событие — громадная честь для городка в семь тысяч тел, затерянного среди вестфальских полей...
Поднимаюсь по широкой каменной лестнице, к самой кирхе, и вижу, теперь вблизи, тех же казенных людей в по-прежнему загадочной форме. Они возбужденно расхаживают по мокрому, свежеполитому гравию, с громким хрустом шуршащему под их грузными башмаками, как сырая гречневая крупа. Какое-то одно мероприятие закончилось, другое еще не началось... Отлично выбритые, довольно упитанные мужчины несут на себе эти новехонькие парадные мундиры с нескрываемым физиологическим удовольствием. Я подхожу к двум блеклым девицам — на фоне этой мужской военизированной роскоши синего с золотом в своих синтетических куртках они выглядят бесполо и постно... Простите, вы говорите по-английски? — Немножко. (Более обстоятельная показывает меру этого “немножко”: четверть мизинца.) — О’кей. Вы не скажете, что здесь сейчас происходит? — Они смущенно переглядываются... — Свадьба или похороны? — Та же реакция. — Ну, свадьба... — Как назло, немецкое слово вылетело из головы... — Свадьба — это когда... — Хочу сделать жест, но... каким жестом изобразишь свадьбу?
Девицы поглядывают на меня уже с опаской: в моем поведении, что называется, sehr viel чувства. — Или похороны? — не отступаю я. (Здесь можно нахмуриться, согнуть ладошку сиротским ковшичком и показать поштучное складывание в нее драгоценных капель... но это кажется мне неуместным...) — Штербен!!! — радостно восклицаю я (вспомнив, конечно, Чехова).
Йа, йа, оживленно кивают девицы... — Филяйхт, этот ман был хо-о-ойен рангес? (Тяну руку вверх, приподнимаюсь на цыпочках...) — Найн, найн, говорят девицы, нихт хойен рангес... просто это был уже альтер ман... зеер альтер ман... долго был кранк... — Аллес кляр, говорю я, но позвольте еще вопрос? — Девицы кивают. — Альтер ман относился именно к тому ведомству? (Выделяю “к тому” и киваю в сторону мундиров.) — Униформ? (Делаю пару выразительных щипков на своем платье и затем показываю на кирху: внутри ее, видимо, еще стоит гроб.) — Йа, йа, подтверждают девицы... — Тот альтер ман тоже носил именно такой униформ. — Чей же это униформ? — с ударением на “чей” спрашиваю я (брови “домиком”, голову в плечи, руки шире плеч...) — Девицы не понимают английского “чей”. — Какой дипартмент? — прежняя реакция... — Какой афдейлинг? — вставляю родное голландское словцо. — Абтайлунг! — вдруг вспоминаю по-немецки. — Какой это абтайлунг?.. — Это фойервер... — отчетливо и с тихим почтением отвечают девицы. — А!.. Вот сейчас все действительно более-менее “кляр”.