Хотим ли мы вообще вникать в подобные занудные проблемы — будь они хоть американскими, хоть немецкими, хоть китайскими?1 Глобализация заставляет нас вникать в то, что, по идее, вовсе не должно нас волновать. Но волнует — по необходимости. Чисто американские проблемы аукаются в любой части земного шара. Перспективы американских пенсионеров, приток нелегальных иммигрантов из Латинской Америки, дискуссии вокруг абортов, политкорректности, образовательного уровня “цветных” и морального облика адвокатов — все это для нас не менее чуждо, чем проблемы китайских монголов или непальских монархов. Политическая реальность беззастенчиво вталкивает американские “коммунальные склоки” в культурный обиход России, Европы и прочих регионов, входящих в сферу имперского интереса США. Как видите, мы снова пришли к проблеме бытовой американизации. Две составляющих мирового антиамериканизма, таким образом, неотделимы друг от друга — как и две составляющих самой Америки. Многим бы хотелось иметь дело лишь с “вашингтонским мирком”, избежав контакта со “страной дураков” (“рэднеков” — “красношеих”, если пользоваться американской терминологией), но “дураки” всегда следуют за элитой, как мародеры — за победоносной армией.
И это относится не только к Америке. Если бы центром глобализации оказался Китай, мы бы сейчас обсуждали “нелепые позы у-шу”, ругали конфуцианство, нормы деторождения и жестокость китайских полицейских, мечтательно вздыхая о ковбоях, блюзе, Уорхоле, щеголяя в узких кругах лихими оборотами “америкэн инглиш” и ведя “крамольные разговоры” о рыночной экономике, демократии и правах человека. Китай, однако, не сможет стать центром глобализации, поскольку так вышло, что формальный — цивилизационный, социально-технологический — каркас Китая является одновременно основной китайской культурной ценностью. Япония может гордиться “духом Микадо”, давно утеряв его; Россия может гордиться “широтой натуры” и серебряным веком, от которых остались одни воспоминания; Европа может гордиться позитивизмом... Китай, однако, не может гордиться своей “конфуцианской” государственной системой, утеряв ее: сам субъект гордости (Китай) в этом случае просто исчезнет.
Поэтому не следует (к сожалению?) опасаться “китайской угрозы”: история показала, что положение Китая в качестве “центра Поднебесной” быстро превратилось в пустую дипломатическую формальность. Распространение же по всему миру цивилизационного каркаса Abendland’а, на который в качестве невинной развлекухи нанизаны те или иные культурные ценности, является неизбежной реальностью.
Но в точности по той же причине не следует опасаться и “американской угрозы”! “Нытье культур” имеет слабое отношение к войне цивилизаций. Безусловно, навязывание нового управленческого стандарта сказывается и на прочих областях жизни, однако сказывается вовсе не так грубо, как представляют себе “голливудофобы”. Ведь Голливуд (как и прочие реалии массовой культуры) — вовсе не культурное явление. Массовая культура — это способ управления населением. Безусловно, способ этот приходится принимать — вместе с прочими социальными технологиями — тем, кто входит в глобальный мир. Что же до той культуры, которая мила “культурным людям”, она едва ли пострадает, если “некультурные люди” начнут смотреть не те сериалы.
Проиграть — чтобы победить! “Русская культура”, таким образом, вовсе не поставлена на карту в войне цивилизаций. Россия может достойно проиграть эту войну, самостоятельно освоив американо-европейские (то есть британские) цивилизационные технологии и сохранив свою “русскость” в качестве некой изюминки (вспомним, что сама Европа достаточно нарядно изукрашена подобными изюминками — от шведского короля до сицилийской мафии). А можно и попытаться выиграть — но для этого западной цивилизации мы должны противопоставить не “русскую идею”, а русскую технологию, некий отличный от западного пакет решений всех — глобальных и мелких бытовых — проблем. Любые “идеи” все равно остаются изюминкой, развлечением, однако мрачная удовлетворенность от победы, пусть и пирровой, тоже чего-то стоит. Вопрос приходится ставить не о том, на что мы молимся, а о том, что мы умеем. В таком виде, правда, вопрос этот выглядит неразрешимым. С одной стороны, мы умеем все — совершать подвиги, изобретать паровозы, писать стихи, взламывать программные продукты... С другой же стороны, в целом (по результату) создается впечатление, что мы не умеем ничего. Впечатление, конечно, обманчивое: мы все еще существуем, а значит, на что-то способны. На что? Для получения ответа необходимо поставить вопрос о цели, причем цель здесь имеется в виду вовсе не “высокая”, а техническая: что делает россиянин, совершая любые действия?