Лишь много позднее и только в культурных отражениях (то есть именно сном и духом) русские были “вовлечены” в эпопею крестовых походов. Когда у нас в ХIХ веке читали “Освобожденный Иерусалим” Торквато Тассо или “Талисман” Вальтера Скотта, то идентифицировали себя понятно с кем.
Реальным извечным врагом России была Дикая степь, но там кочевали язычники. И когда оттуда припожаловали Чингизиды, они показали себя врагами равно христиан и мусульман; великие центры мусульманской цивилизации претерпели от них едва ли не больше, чем Киевская Русь. Последующая же исламизация Орды была слишком поверхностной и ничего существенно нового в ее противостояние с Русью не внесла.
И поход Ивана Грозного на Казань и далее вниз по Волге отнюдь не был крестовым походом. Его целью было обезопасить московские земли от татарских набегов и заодно прихватить “подрайской землицы”; религиозные соображения тут играли второстепенную роль. Последующие гонения на ислам, да, имели место, но они не были такими, о которых говорят, что они оставляют незаживающую рану; во всяком случае, в предреволюционные годы татары и башкиры о них почти не вспоминали.
Эпическое значение для обеих противоборствующих сторон имела длительная Кавказская война, сильно и ярко отразившаяся в русской литературе. Но и кавказская война, как известно, не может быть отнесена к числу религиозных. Горцы отстаивали свою самобытность, а в исламе они, как правило, находили просто помощника в этом деле. (Лермонтов о типичном горском ауле: “Его мечеть на поле брани”.) Русские, со своей стороны, выступали не столько под знаком креста, сколько под знаменем цивилизации.
Наконец, в советское время и православие, и ислам были настолько у нас вытоптаны, что должно пройти еще какое-то время, чтобы можно было всерьез говорить о подлинном их возрождении.
Поэтому и в нынешнем “столкновении цивилизаций”, мусульманской и “христианской”, россияне пока что выступают не столько в роли участников, сколько заинтересованных наблюдателей. Чечня в этом смысле ничего особенно не меняет. Как и в позапрошлом веке, мятежные чеченцы хотят быть независимыми от России, а ислам имеет для них скорее “инструментальное” значение (их шахидки — это, по-видимому, мстительницы за погибших близких; подлинный шахидах, притом в массовом исполнении, продемонстрировал Иран в период ирано-иракской войны).
Пока что ломка дров идет там, а к нам только щепки летят.
Второе, что характерно для всех авторов данного номера “ОЗ” (исключая, естественно, исламских фундаменталистов): принимается как аксиома, что западный путь — единственно правильный или, во всяком случае, единственно возможный; задача мусульманства, с их точки зрения, в том, чтобы научиться идти в ногу с Западом — “модернизироваться”. А не хотят “модернизироваться” те, кто щелкает зубами на западный пирог, не будучи в состоянии его достать; это плохие мусульмане, террористы.
Совершенно выпадает из поля зрения суть исламского вызова, его в некотором смысле плодотворность для Запада.
Между прочим, уже было время, когда мусульманский Восток пытался попасть в ногу с Западом — в грубом определении это первая половина ХХ века. Образовательные учреждения реформировались по западному образцу, элиты учились играть в крикет и танцевать фокстроты, а “белые жилеты” в каирских и тегеранских кофейнях обсуждали как первостепенные новости, вычитанные в английских и французских газетах. Запад был не только сила, Запад был само обаяние. Истинные мусульмане в те времена старались просто не подымать глаз от четок.
Удивительно пророчество Бунина, основанное на его ближневосточных впечатлениях и прозвучавшее тогда, когда еще “все было тихо”:
И восстанет Ислам, как самумы пустыни,
На священную брань!
В этих строках звучит если не сочувствие (самумам русский европеец Бунин не мог сочувствовать), то во всяком случае понимание: ислам не может, не должен допустить того пренебрежения уходящей в небо вертикалью, которое чем дальше, тем больше демонстрировал Запад.