скажи им, пусть он горит.
Пусть пламя охватит зверей и птиц,
пусть меч похитит из рук,
пускай обратит белизну страниц
в черные знаки букв.
И всякий, понявший его язык,
да будет мудрее тех,
кто эти слова разберет из книг
сгоревших библиотек.
Пусть он за собою сжигал мосты
и шел, бубенцом звеня,
но он повторил, как слова звезды:
“все из огня”.
И знание это, погибнув с ним,
к кому-то придет еще
за то, что летал он, как серафим,
и ведал, где горячо.
* *
*
Кипы зелени и кроны,
обмелевшие пруды;
теплый дух и цвет зеленый
взбаламученной воды.
Лучше места не бывает —
на подгнившие мостки
только ряска набегает
да качает поплавки.
Здесь на выжженном суглинке
одуванчиковый пух,
и выходит из травинки
вместо курицы петух.
Человек стоит трехтонный
с кепкой вечною в руке,
и буфет пристанционный
на обеденном замке.
Нас с тобою здесь не знают —
мы пойдем, как грибники,
по дороге, где гоняют
бабочек грузовики.
Осенний романс
Осень волосы на ветру качает,
тихим голосом говорит,
что в тебе, мой друг, и души не чает,
под окном рябиной горит.
По весне сережкой ольховою
я легка была да нежна —
не вини меня, бестолковую,
что была тебе не нужна,
что, как жизнь прошла, и не знала я,
что в костре уж нет уголька,
что тебе любовь запоздалая,
как вино с похмелья, горька.
* *
*
Следи за движеньем секундной стрелки —
так ползет муравей по скатерти солнечной, так
стрекоза зависает в воздухе цифрой стеклянной,
так время идет насекомое, кем-то заведено,
и цепкостью лапок, испачканных в сладкой пыльце,
и тысячью стяжек натянуты крылья его.
Но если ты ухо наклонишь так низко, что сможешь в траве
расслышать движение жизни, скребущейся, как коробок,
то ты различишь и узнаешь, как счастливы все на земле
живущие временем, — жук, и личинка, и Бог.
Ты станешь таким же, с дырою сквозной в голове
и воздухом в сердце, — летающим, легким, пустым,
цикадой невидимой, спящей на той стороне,
на темени мира, — открыв часовой механизм.
Ты станешь таким же — на нитке спустившись туда,
по скважине страха проникнув на тот циферблат,
где времени нет потому, что оно без труда
идет через память, бежит — и не смотрит назад.
Ты станешь таким же; но ты ничего не поймешь,
козявку и бабочку пальцем огромным не тронешь
и панцирь хитиновый сам по размеру сошьешь
и треск слюдяной на цветущую землю уронишь.
Тихий Иерихон
Зоберн Олег Владимирович родился в 1980 году в Москве, студент Литературного института им. Горького. В “Новом мире” печатается впервые. Живет в Москве.
Подмосковный пионерлагерь “Красная сосна” спал в предрассветной дымке, когда горнист из третьего отряда тихо, чтобы не разбудить ребят в палате, надел майку, синие шорты, застегнул сандалии. Ловко прибрал кровать, уткнув в изголовье треугольник подушки. Умылся, пригладил светлые вихры, сам себе показал язык в зеркале и пошел в заветную комнату, где хранились важные вещи: знамя, мячи, галстуки и длинный бронзовый горн, гордость лагеря, — хорошей работы труба для режимных сигналов. Пионеры знали: кто разбужен звонкой зорькой, на ней сыгранной, с утра весел, и если видел дурные сны, то быстро их забывал. Даже вожатые верили этому, рассказывали о горне детям новых смен.