С вынесения за скобки собственных вкусовых пристрастий Н. Богомолов прямо и начинает одну из статей: “Автор должен покаяться перед просвещенным человечеством в том, что не любит стихов Иосифа Бродского”. А потом переходит к разбору “отголосков” (Пастернака, Ахматовой, Мандельштама) в двух “рождественских стихотворениях” поэта. Не вдаваясь в детали, заметим, что такая “нелюбовь” в чем-то плодотворнее исследовательского фанатизма и не слишком историзированного воздания Бродскому почестей по пушкинскому образцу.
Кстати о Пушкине. Ему посвящена открывающая сборник статья “„Арион”: попытка чтения”, да и потом апелляции к текстам классика с необходимостью появляются в статьях о Ходасевиче, о Бродском, о Высоцком и Галиче, о Галиче и Кибирове. Начальная статья — своего рода методологический эпиграф, а последующие упоминания — это вещественные доказательства участия Пушкина в развитии поэтической культуры ХХ века.
Особо же хочется сказать о статье “„Пласт Галича” в поэзии Тимура Кибирова”. И не столько в связи с ее “эмпирией”, сколько в плане общетеоретическом. Здесь наглядно противопоставлены и продемонстрированы два типа интертекстуального контакта. Один — это цитирование, продиктованное отталкиванием, неприятием. Таковы все реминисценции Кибирова из Окуджавы. Н. Богомолов их приводит обстоятельно, с абсолютным спокойствием, несколько даже озадачивающим: ведь в предыдущем разделе книги поэзия Окуджавы получает самую высокую оценку! Но, по-видимому, исследователь за исследуемого не отвечает, их вкусы могут расходиться. А Галич в интертекстуальной системе Кибирова предстает, что называется, положительным героем, причем Н. Богомолов обнаруживает здесь переклички не столь очевидные, как в случае с нападками на Окуджаву. В творческих спорах не бывает правых и виноватых. Всякий поэт от одних предшественников агрессивно отталкивается, с другими эмоционально солидаризуется. Так интертекстуальный аспект включается в общую систему литературной эволюции.
Что, если совокупность всех эволюционно значимых творческих притяжений и отталкиваний — это и есть живая ткань литературной истории, а задача филолога — описать все нервные узлы эпохи? По прочтении книги “От Пушкина до Кибирова” А. Немзер в газете “Время новостей” провозгласил, что ее автор может и должен написать историю русской литературы периода модернизма. Я почти готов согласиться: да, и может, и должен. Но в таких случаях всегда слышу урезонивающий голос Козьмы Пруткова: “На чужие ноги лосины не натягивай”. Очень мило с нашей стороны — взвалить на плечи трудолюбивого и компетентного коллеги огромную тяжесть, а самим заняться чем-нибудь менее обременительным. Выполнит ли Н. Богомолов “социальный заказ” на синтетическую монографию о русском модернизме — зависит только от него самого да еще от некоторых высших сил. Но то, что он уже много сделал на пути к решению высокой задачи, — несомненно.
Вл. Новиков.
Художник веры
ХУДОЖНИК ВЕРЫ
Юрий Шульман. Борис Шергин. Запечатленная душа. М., Фонд Бориса Шергина, 2004, 288 стр.
Эта книга о писателе, который в эпоху воинствующего материализма позволял себе “воинственно эстетствовать”. Автор книги, многолетний исследователь творчества поморского писателя Бориса Шергина (1893 — 1973), Юрий Шульман показывает сущность этого “эстетства” своего героя на самых разных уровнях — и космоса, и слова. При том, что последнее может быть как соизмеримым космосу, так и обернуться “пустым орехом” созвучий.
Море и поле — два изначальных сакральных русских пространства, где происходят сущностные испытания и поединки, “прение живота и смерти”. “Море — наше поле”, — берет на историософское вооружение поговорку архангельских поморов Шергин. “Не по земле ходим, но по глубине морской”. Отчасти это напоминает “геософию” Максимилиана Волошина.
“Материк был для него стихией текущей и зыбкой — руслом Великого океана, по которому из глубины Азии в Европу текли ледники и лавины человеческих рас и народов.