А пока я хочу попытаться определить дату, с которой начинается отрезок истории, завершившийся выходом этого оцифрованного собрания, которое, кстати, в значительной степени отличается от своего винилового предшественника.
Может, все-таки — с письменной заявки на изобретение палеофона французским поэтом Шарлем Кро (апрель 1877)? С его формулировки идеи звукозаписывающего аппарата (1874)? Или с опередившего его — своим патентом — Томаса Эдисона?
Или же — с инициативы Общества деятелей периодической печати и литературы, с грамзаписей голосов известных писателей и актеров начала века (1912)?
А может, правильнее вести отсчет с осени 1918 года — момента создания в Петрограде Института живого слова и начала его работы: записей на фоновалики голосов Блока, Гумилева, Маяковского?.. Но коллекция профессора Бернштейна несколько раз была на грани гибели, часть носителей безнадежно испортилась от эксплуатации, времени и условий хранения. С другой стороны, первые реставрационные работы некоторых валиков начались уже в 1940-м. Комиссия по наследию “лучшего и талантливейшего” поэта Владимира Маяковского ждать не могла и, по отмашке правительства, брала под козырек… Откуда отсчитывать?
Для составителя CD эта история символически начинается, на мой взгляд, с 1964 года — когда молодой сотрудник Бюро пропаганды Союза писателей Лев Шилов, работающий в размещенной там фонотеке (она была организована по инициативе Бориса Слуцкого), пригласил к себе на улицу Воровского, 52 своего престарелого учителя, основателя Института живого слова профессора Сергея Бернштейна. К этому времени то, что осталось от его коллекции, уже было перевезено в Москву и, после долгого хранения валиков в изофондах Государственного Литературного музея, оказалось в фонетическом кабинете Союза писателей.
Шилов и Бернштейн стали разбирать и “опознавать” валики (Лев Алексеевич пишет в своей книге, что он так и не решился рассказать Сергею Игнатьевичу о безвозвратной гибели части собрания), уложенные не в свои футляры, разбирать перепутанные формуляры. Они ставили носители на фонограф, и по слабому шелесту Бернштейн выяснял, чьи же голоса сохранились после разгрома Института живого слова. Я не буду рассказывать здесь о том, как в 30-е годы деятельность Бернштейна была названа “вредной”, “шарлатанской” и “антиклассовой”. Будь Шилов жив и будь у него — по этой части — помощники, — книга о Бернштейне, безусловно, была бы написана и выпущена в серии “Жизнь замечательных людей”. Надеюсь, кто-нибудь однажды этим займется.
Долго ли, коротко ли, но перезапись валиков постепенно началась. В реставрационной аппаратной Государственного Дома радиовещания и звукозаписи изготовили специальный звукосниматель (инициатором был журнал “Кругозор”), подключились аппаратные мастерские Всесоюзной студии грамзаписи и Всесоюзного радио, и начиная с 1966 года некоторые голоса “зазвучали вновь” с гибких пластинок “Кругозора”. В 1971 году такую пластинку Шилов принес Бернштейну уже в больницу — это был голос Есенина, снятый с тех самых восковых валиков.
Через несколько месяцев после смерти профессора вышла и виниловая пластинка “У старого фонографа” — с подзаголовком “Записи 1920 — 1921 гг.” и упоминанием Института живого слова и имени его основателя — в аннотации. Этой пластинки с голосами Блока, Брюсова, Маяковского и Есенина Сергей Игнатьевич Бернштейн уже не увидел, — однако его мечта, чтобы записи с фоноваликов были зафиксированы не только в магнитозаписи, но и на граммофонной пластинке, воплотилась, так сказать, в жизнь.
Три четверти записей на представляемом CD сделаны Сергеем Бернштейном и отреставрированы Шиловым и его коллегами. Мы начнем беглое “путешествие” по пластинке “Голоса, зазвучавшие вновь” — последовательно, по порядку.
Итак, на диске — 36 треков. Это голоса Льва Толстого (2), Леонида Андреева (2), Ивана Бунина (3), Валерия Брюсова (3), Александра Блока (3), Андрея Белого (1), Николая Гумилева (1), Анны Ахматовой (3), Максимилиана Волошина (2), Сергея Есенина (4), Владимира Маяковского (5), Осипа Мандельштама (3), Эдуарда Багрицкого (1), Владимира Набокова (1), Алексея Ремизова (1) и Михаила Зощенко (1).
Лев Толстой. 1. Письмо Н. В. Давыдову . 2. “Не могу молчать” (вариант начала статьи) .
Поскольку в прошлом обзоре мы более или менее подробно говорили о записях Толстого, напомню, что их довольно высокое качество связано с тем, что несколько десятилетий они оставались нетронутыми. Их не крутили на фонографе, следовательно, бороздки тех валиков, что хранились в Государственном музее Л. Н. Толстого, не разрушались.