Позднее Бернштейн обратил внимание Шилова на такую особенность чтения Ахматовой, как интонационная завершенность произнесения каждого слова или словосочетания в стихотворной строке, и предположил, что время звучания читаемых ею стихотворений должно остаться неизменным вне зависимости от обстоятельств чтения. Лев Алексеевич взял позднейшую запись “Мне голос был…” и сравнил ее со второй частью “Когда в тоске самоубийства…”. Все совпало до секунды, сорок два года никак не повлияли.
Кстати, когда весной уже 1965 года Шилов привез эти записи самой Ахматовой в Комарово, они ее нисколько не заинтересовали. Ну, это обычное дело.
Зато она прочитала ему “Мужество” (единственная запись этого стихотворения!) и отрывки из “Реквиема”, велев хранить до лучших времен.
Максимилиан Волошин. 1. “С каждым днем все диче и все глуше…”. 2. “Неопалимая купина”.
Волошина записывали один раз, в апреле 1924 года. Именно эти два стихотворения. Между прочим, когда в 1977 году Шилов попытался для “Мелодии” в первый раз составить пластинку “Голоса, зазвучавшие вновь”, он рискнул включить туда стихотворение “На дне преисподней”, утаив от бдительного начальства, что это стихи памяти Гумилева и Блока. Правда, в тот, юбилейный для грамзаписи, год пластинка не вышла из-за Иосифа Уткина: отрывки из его “Повести о рыжем Мотэле” звучали, по мнению начальства, с сильным еврейским акцентом. Диск переверстали и выпустили через год, заменив, помимо прочего, и подозрительное стихотворение Волошина на другое.
Здесь — оба. В “Неопалимой купине” первая строфа — испорчена временем и не слышна совсем.
Сергей Есенин. 1. Монолог Хлопуши из драматической поэмы “Пугачев”. 2. “Исповедь хулигана”. 3. “Разбуди меня завтра рано”. 4. “Я покинул родимый дом”.
В есенинском чтении самое главное — это развенчание мифа: никакой напевности, только сжатая энергия и ярость. И так — во всех четырех треках.
Мало кто знает, что переписанный в 1940 году с бернштейновских валиков монолог Хлопуши (переписали “благодаря” Маяковскому и комиссии по его наследию), при довольно высоком качестве записи, оказался не совсем точен. Скорость звучания, оказывается, была уменьшенной, и соответственно изменился тембр. Надо было делать новую перезапись.
Но к 60-м годам валики уже совершенно износились, пошли трещинами, и новая перезапись с фонографа — будучи более точной — по качеству отличалась бы в разы от пленки 1940 года. Перезапись все же осуществили и именно по ней скорректировали ту предвоенную работу.
Результат Лев Шилов давал слушать современникам поэта, в том числе Августе Леонидовне Миклашевской. Все было сделано, кажется, верно.
В свое время Лев Алексеевич давал слушать эту запись — но уже с другими целями — артисту Театра на Таганке Владимиру Высоцкому. Теперь, когда слушаешь монолог Хлопуши в исполнении В. В., многое встает на свои места.
Владимир Маяковский. 1. “А вы могли бы?”. 2. “Послушайте!”. 3. “Гимн судье”. 4. “Военно-морская любовь”. 5. “Необычайное приключение…”.
О записях Маяковского, большую часть которых сделал также Бернштейн, известно много и написано много. Здесь следует упомянуть, что именно благодаря поиску оригиналов сотрудник Музея Маяковского Л. Шилов — в конце 50-х — впервые увидел своими глазами запущенную коллекцию Сергея Бернштейна. Прошло время, и он начал работать — и с ней, и с самим Сергеем Игнатьевичем.
Первый трек на диске, раннее стихотворение Маяковского “А вы могли бы?”, сегодня хоть как-то звучит целиком благодаря исключительно Василию Каменскому. Ветеран футуризма когда-то спас отбракованную ОТК первую пробную перепись голоса Маяковского, “сброшенную” уже в 1930 году на пластинку.
Осип Мандельштам. 1. “Нет, никогда, ничей я не был современник…”. 2. “Цыганка”. 3. “Я по лесенке приставной…”.
Два года назад Лев Шилов выпустил на CD большое собрание записей Осипа Мандельштама и размышлений о нем — его современников и потомков. Об этом мы, конечно, расскажем в очередном обзоре.