танцовать, и вдоволь на нее я нагляделась;
не видела ни штучные полы, ни штофные
шпалеры. Опомнилась уже спустя гораздо.
Таких балов уж вам и не приснится, а мне
его не застят беды, ни долгоденствия лета.
VI. Саша
Москва узнала в феврале печальную ту весть.
А Саша их премилый был, престранный,
не так пригляден, может статься, но искры
снопами сыпались из глаз. Дикарь и увалень
чумазый, лет десяти невступно. Неловко
в плясы пустится с другими, потом еще
обидится на смех: губу надует, весь инда
покраснеет и сядет одинешенек в углу, и даже
бабка Марья Алексевна, бывало, и та не
вытащит любимца своего. Говаривала, что умен,
до книжек-то большой охотник, да порядком
урока не сдает. То не прогонишь играть
с детьми, то разойдется так, что не унять
ничем. Из крайности в другую бросается. Нет
середины. “Бог знает, как случится, но не
сносить (ты слово, Саша, помяни мое!) тебе
своей курчавой головы”. А рохля был какой и
замарашка! Не то что мальчик Грибоедов —
тот чистенький ходил, опрятный... Мамзелей
брали к ним, мусье, а жили весело, открыто
они за Разгуляем где-то. Там, у Елохова моста.
Весь дом вела безбедно сама старуха Ганнибал.
Как перебрались в Петербург, так года до
француза за полтора, я Марью Алексевну и
Пушкиных из виду уж потеряла навсегда.
1 Д. Благово.
Тысяча и одна речь
Ларин Олег Игоревич родился в 1938 году в Москве. Окончил журфак МГУ. Автор книг “В ритме Пинеги” (1975), “Узоры по солнцу” (1976), “Мезенские сюжеты” (1980), “Поклонись дереву” (1985), “Пейзаж из криков” (2003) и др. Неоднократно выступал в “Новом мире” как прозаик и очеркист. Живет в Москве.
“Ан-2” сорвался с места и пошел перелистывать один пейзаж за другим.
С горизонта понеслось на меня синевато-дымчатое пространство тайги, рассеченное зигзагами ручьев и речушек, рифлеными следами лесовозных дорог, с вкраплениями ядовито-желтых болот и торфяников. Слепящее, безжалостное солнце заставляло щуриться, выжимая слезы из глаз, и первое время нужно было привыкнуть, чтобы смотреть на землю. Между прочим, многие хищные птицы, сидя на гнездах, бывают настолько беспомощны, что не видят даже близких предметов, но стоит им подняться в небо, и они замечают любую мелочь на своем охотничьем плацдарме.
Наверное, и в нас, людях, заложен этот птичий дар. С пятисотметровой высоты земля выглядела чистой и прибранной. Лесной масштаб как бы сжался до масштабов топографической карты. Отсюда можно было найти любой ориентир, не боясь ошибиться на три-четыре метра. “Масштаб” позволял разглядеть даже такие места, где я недавно ночевал, разводил костер, удил рыбу и где едва не выкупался, неосторожно вылезая из резиновой лодки.
Ну а сейчас я сидел у иллюминатора среди воздушных пожарных, к которым напросился в рейс, чтобы посмотреть сверху, что там с экологией. По всему чувствовалось, что ребята соскучились по настоящему делу: пожаров нет уже больше месяца. Однако дежурств никто не отменял, и вот приходится ходить по утрам в аэропорт, сдавать зачеты по воздушной тренировке и ждать очередного “класса горимости”, чтобы подняться в воздух и прыгнуть на дымящийся лес. Но что-то не дымили леса в округе, не слышно было о пожарах и в других районах области; оттого и скучали десантники, бравые, отчаянные парни, и со скуки травили смачные анекдоты...
Я не отрываясь смотрел на землю, раз или два заметил тонкие струйки дыма, но при ближнем рассмотрении они оказались невинными рыбацкими кострами. Мы спрямили крутую петлю Мезени, и снова потянулись нескончаемые зеленые версты с пузырчато-ядовитыми трясинами и провалами густых синих озер, стали попадаться старые вырубки со стволами умерших деревьев и рубчатыми следами от тракторов.
Вот лесовозная колея вильнула в сторону, и я увидел праздничную, как домотканое полотно, поляну, сплошь усеянную розовыми султанами иван-чая и молодыми березками. Светло-зеленые кудрявые деревья-подростки радовали глаз; нежнейших оттенков изумруд заливал мезенскую тайгу.