Обвешаны пакетами — полосатыми, с профилем и надписью “Marianna”. Сумка со сломанной в незапамятные времена молнией — вот и весь скарб.
Сварятся чего-то, он стучит кулаком, сильно ослабелым, по плечу пальтишка, она беззвучно орет, ее не хватает даже на крик, и лупит как попало, все мимо. Он отталкивает ее, силится плюнуть, вялая слюна повисает на губе, тянется по борту плаща. “Марианна” тоже остервенело плюет.
Подходит неопределенный, все разом успокаивается. Вот уже все трое, отвернувшись от площади, роются в пакетах, то ли прячут чего, то ли ищут. И пола плаща, отгибаясь, ясно голубеет надорванной подкладкой. Голубое мягкое и густое, будто фланелевое. Оно собирает в себя все, в эту минуту голубое пятно — самое яркое, ясное, что здесь есть. Голубое мелькает, выбиваясь из серого, зернистого, гранитного, затмевая тусклый неон кинотеатра “Россия”. И кануло так же, как появилось.
Кажется, нашли: разворачивают рулон серой туалетной бумаги. Лента полощется на ветру, взвиваясь выше безумной шляпки, выше лысины и банта. Словно узкий штандарт неведомого государства.
В монастыре тихо, как в детской художественной школе.
— А теперь вы можете представить, что такое теракт с духовной точки зрения, — говорит Надежда, просматривая новости. — Вот, казалось бы, какие-то мужики утонули на подводной лодке, мы их и не знаем, а обществу, всем нам — больно. Почему? Да потому, что мы все — единый организм. Пальцев тоже не чувствуешь, пока не оторвет...
Правя очередную статью, снова натыкалась на малопонятное, уточняла:
— Надежда, кто такие трудники?
— Трудники? — Она удивлялась, что я не знаю таких простых вещей. — А они живут при монастырях, но не монахи. Их кормят, а денег за свои труды они не получают, работают Господеви. Есть у нас один такой знакомый — седьмой год при монастыре, а не постригается. И чего, скажем мы ему, не пострижешься?.. Географ. К нему и другие географы, друзья его, приезжают, и вместе они отправляются на регаты. А был бы он монах — какие регаты? Так и работает при трапезной, готовит — уж и не знаю, как братия смиряется, ест все это. Он же привык к быту походному, вот что наварит, то и едят…
Проверила почту — записка от Алексея. “Константину лучше — скоро могут выписать. Видимо, не так уж серьезны травмы”. Отстучала почти бездумно: “слава богу”, — спохватилась, что “бог” с маленькой буквы, только когда нажала “отправить”. Легонькое, письмишко уже унеслось по невидимым сетям, клавиша “отменить” запоздала…
Григорий грызет печенье. Слишком твердое. Надежда говорит:
— Знаете жену отца Сергия?..
— Это которая? Которая в шляпке?
— Ну, приехала женщина в шляпке. И что теперь?
— Как — что? Запомнили. Отличаем.
Младшие наезжали в гости. В основном с ревизией и поборами, аки татаро-монголы. Я опять узнавала в Анькином поведении невинно-хитрые стратегии птицы, вьющей гнездо.
— А можно, мы плед возьмем? А то у нас холодно! Мы вернем... Потом... А что бы еще у вас взять?..
Евгений искал работу. В конторе Джея Дугласа Эдвардса молодой преуспевающий менеджер отчего-то вышел на улицу не через дверь, а через окно двадцать пятого этажа.
Женя обходил офис за офисом и контору за конторой. В одной ему сказали:
— Ваш отец занимает такое положение... А вы служили в армии. У вас что, плохие отношения с отцом?
Евгений не сразу понял подоплеки вопроса — следовало читать: почему ваш отец вас не отмазал.
Он вспыхнул и сказал:
— Отношения с отцом замечательные. Он офицер. И я не мог не служить.
Девчонка в отделе кадров глянула с уважением и интересом и предложила заполнить анкету.
Прилежно Евгений внес, что знал о себе, насчет пункта “положительные качества” — коммуникабельность, креативность, врисовал все те загадочные слова, смысла которых никто не знает, но по которым принято о стольком всяком догадываться. И крепко задумался над вторым разделом — “отрицательные качества”.
— Я уже в первую графу все вписал, — пояснял он потом.
Подумав, вывел: “лень”. И добавил, в скобках: “в разумных пределах”.
Кадровичка прикусила губу.
— И ты рассчитываешь, что тебя примут на работу? — спросила я.
— Понимаете, я решил быть честным.