— Наше почтение… Где здесь родник? — спросил я у женщины.
Она опустила недочищенную картофелину в тазик и молчала, разглядывая нас.
Миша засмущался и тоже задал вопрос:
— А если идти к маяку, так до автомобильной дороги ближе будет?
— Спросите Федора Ивановича, он знает точно, — ответила женщина. Лицо у нее было милое, но никаких эмоций не выражало, как будто она до конца и полностью была увлечена чисткой картошки.
Мы подошли к костру. Йоги прозрачно уставились на нас. В большом казане на кирпичиках у них что-то вскипало. Дым понесло на Мишу, он кашлянул, посторонился и сказал торжественно:
— Здравствуйте, отцы, нам нужен Федор Иванович, который все знает.
Бородатый мужик лет пятидесяти с лишним, похожий на бывшего матроса, весь в наколках, очень ласково улыбнулся, и мы поняли, что это и есть Федор Иванович.
Миша стал выспрашивать его об источнике, тропах, мидиях и погоде, а я смотрел на этого дядьку и думал, что никакой он не йог, а просто разводит настоящих йогов, как говорится, на бабки. Еще я думал, что Миша сейчас, наверно, прикидывает, какое место образ этого Федора Ивановича может занять в русской литературе и на какого персонажа из классики он похож…
Однако же некой недоброй духовной практике Федор Иванович все-таки подвергся, живя тут: хоть йоги и любят людей просветленных и радостных, но я почти физически ощущал, как наша с Мишей алкогольная благодушная аура почему-то борется с йоговой аурой Федора Ивановича и как Федор Иванович тоже это ощущает. Мне стало неловко.
Говорил с Мишей только он, как старший, остальные кивали, и видно было, что им тоже не по нутру противостояние аур, тем более что к нашей коньячной оболочке невнятно, но лихо примешивалась отрицательная энергия Мишиного безбабья, чем-то даже напоминающая аскезу — хоть и не добровольную, но тоже, судя по всему, действующую.
Я стал коситься на друга, пытаясь показать, что пора откланяться.
Миша спросил Федора Ивановича, можно ли нам купаться в их бухте.
Федор Иванович ласково не позволил.
Обратно мы шли не по тропе, а прямо по берегу, перелезая через камни, и говорили о девичьих глазах.
Мишка признался, что, по его мнению, карие глаза — это лучшие. Зеленые — значит, недушевны; синие — простенькие слишком; черные — очень дремучие…
Закончил он йогами:
— Ничего про них художественно изобразить нельзя. Пасмурные человеки.
— Можно, если ты адекватный писатель, — возразил я.
— Так ведь надо — чтоб проперло, пойми. Это тебе не книжками торговать, — заключил Миша.
Мне самому работать продавцом давно надоело, хотелось иного… Сочинил несколько коротких историй, но он, друг мой, все их назвал сказочными стенаниями.
— Вот ты пишешь свою хорошую прозу, а меня зато Марика понимает, — сказал я.
— У тебя это уже четвертая Марика, — съязвил Миша.
— Зато какая…
Он умолк, и я догадался, что Миха думает о моей девушке.
В нашей бухточке мы выпили еще, закусили печеночным паштетом.
Моросить перестало, поэтому спать решили не в палатке, а просто в спальниках, на пенках, так свежее.
Я построил небольшую стену из камней — от ветра. Собирал их по всей бухте, катал. Миша помогал укладывать. Устроились за ней.
Поздно вечером йоги стучали в барабаны. Тревожно стучали.
Мы, лежа, говорили о современной литературе, поспорили даже чуть-чуть, и Миша, принявший еще грамм двести, стал тихонько всхрапывать. Рядом на валунах всплескивались волны, и, когда вода доходила до промоины внизу большого камня, на который мы лазили с сотовыми телефонами ловить сеть, под ним гулко хлюпало, будто кто-то выдергивал пробку из большущего сосуда.
Я вытащил из рюкзака фонарь, тетрадь и ручку и, отвернувшись к стенке, начал писать — быстро, но кусочками… Хотелось сделать хотя бы эти клочки живыми, умными такими, в хорошем, конечно, смысле слова умными. Но — я представлял какой-нибудь светлый момент, он прогорал в двух-трех абзацах, и приходилось мыслить дальше и совсем в другую сторону.
Вспомнил, как прошлым летом вдруг решили мы с Марикой ночью поехать в Гжель… Километров через пятьдесят остановились у железнодорожного переезда, там домик, в домике добрая тетка. Сказала мне, что до Гжели еще далеко, что это не город, как я думал, а обычный поселок. И что сейчас там никакую расписную фиговину не купишь, все спят… Развернулись… Одной рукой рулил, другой гладил Марикину коленку. Свернули с шоссе недалеко от МКАД… Ельник… Дальше... Вышли из машины… В свете фар — мусор. Черный лес и пестрый мусор. И матрас валяется. Мы посмотрели на этот матрас и, даже не поцеловавшись, поехали обратно, молчали…