Потом я стал писать (а больше — думать) о бассейнах в далеких домах отдыха, о можжевельнике и яблонях, о дорогой кафельной плитке, которая бывает в некоторых ванных комнатах, о городе Казани, по которому вечерами лучше ходить с двумя татаринами-хранителями, и еще о других городах, о чудесных названиях русских речек, о том, как видел я недавно в горах без очков что-то белое вдалеке, что-то с колоннами, а Миша этого не видел, потому что стоял за кустом и смотрел в другую сторону, о надгробиях караимского кладбища, о бахчисарайских павлинах и о том, как долго раньше на Руси не таял лед в погребах… Что-то о зеленом садовом домике, как я сижу там на террасе в плаще и мокрых ботинках, — неподалеку подмосковный аэропорт, и в небе то и дело гул — садятся и взлетают лайнеры, и мне кажется, что шум турбин наполняет строения, заборы, деревья и мокрый мартовский снег на огородах особенным научным смыслом, притерпевшись к которому не так грустно жить одному на даче… Вспоминались загадочные бомжи — почему-то очень высокие, в шинелях, с черными лицами… Кандидат наук, пьющий красное шампанское… Бруно, придумавший спираль… Вспомнил, как в соседнем дворе я наломал букет цветущего жасмина, но так и не донес его от метро до дома, до того дома, из окна кухни которого ночью видно было освещенную прожектором стрелу подъемного крана над стройкой… По шоссе рано утром навстречу мне едет снегоуборочная машина — в сумерках светят три ее фары: две внизу, одна наверху. В маленькой кабине — силуэт водителя... Вот так я иду устраиваться на работу… Хочется плакать, когда видишь ночью, пьяный, летящую куда-то реанимационную машину… Обжаренная в костре рожь… Эти хитрые жители высотного стеклянного здания… Алюминиевый обломок самолета в лесу… Можно сесть на борт лодки, чтобы она накренилась и удобнее было вычерпывать консервной банкой воду, натекшую в щели… Телебашня стала розовой на рассвете…
Я немного путался… Ведь то одно, то другое…
Но все равно — выходило у меня это не как раньше, а посерьезнее. И думать, и даже записывать.
Решил утром почитать Мише, что получилось. Он должен оценить, не валенок, соображает.
Некоторое время я просто лежал и представлял свою Марику, ее руки, тюлевые занавески в ее квартире на пятнадцатом этаже, холодильник у нее на кухне, в котором всегда полно разных вкусных соусов, и бездонную синеву монитора ее компьютера; еще размышлял о том, что это невыносимо — когда одни начала рассказов получаются.
Потом я уснул. И никогда мне не спалось так тяжело, как в ту ночь. Оттого, что много воображал я разного, было не по себе, словно душу мою вместе с пришибленным разумом пригнуло в некое паскудное царство, где все люди убогие, неподъемные и терпят страхи, где дорога через лес, самая обычная желтая луна и недостроенный коттедж, а в нем что-то почти женское, свирепое и невылупившееся; и несколько раз вздрагивал я оттого, что вот-вот усну, а сердце ёкало, как в агонии; казалось, где-то рядом должна висеть люстра, я выпрастывал руку из спальника, хотел включить свет, и хватал мелкую холодную гальку, и не мог проснуться совсем, лежал так, понимая, что руку надо убрать, но тоже не мог, не было сил, был только гудящий сгусток сознания…
А пришел я в себя от непонятного шуршания рядом. Возле нашего кострища на корточках сидел дед во френче и спортивных штанах и выбирал оттуда недогоревшие ветки.
Я выполз из спальника, осоловело глядя на гостя.
— Тысяча гривен — один метр. Фисташку жгли. Заповедник, — сказал дед, и я заметил у него во рту золотой зуб.
— Воды, — простонал рядом Миша.
Я сунул ему в капюшон спальника бутылку минералки.
Дед улыбнулся:
— Хроники. Срань. Теперь за все расплатитесь…
Миша попил, приподнялся и смачно послал его.
Дед сказал, что он уполномоченное лицо, что он сейчас уйдет, но скоро вернется. И пошел.
— Терминатор хренов, — крикнул ему вослед Миша, опять лег, добавил, что дед — колоритный персонаж, и попросил пива.