Боюсь, в своем прошлом письме я слишком много морализировал. Я учил тебя вещам, которые, конечно же, хороши и не могут вызвать слишком больших сомнений, но имею ли я право говорить обо всем этом таким уверенным тоном? Что лично я сделал такого, чтобы самому наконец вырваться из унизительного, гадкого состояния — из того, что можно было бы называть “скотом в человечьей шкуре”? Маленький щенок, для того чтобы вырасти в собаку, учится кусаться и лаять. Маленький мальчик — каким я когда-то был, — для того чтобы превратиться в мужчину и, более того, в человека, должен в конце концов научиться поступать по-мужски и по-человечески. Но многому ли я научился за эти годы?
Я до сих пор помню, как я ходил рядом с родильным отделением, где только-только, можно сказать, на свет появился ты. Была зима; в сугробах были тропинки; окна заледенели; твоя мама поднесла тебя к стеклу, и тут я увидел какой-то длинный, тугой сверток. И там было что-то такое похожее на лицо — маленькое, темное, сморщенное. Твоя мама что-то говорила, я видел только, как она раскрывает рот и улыбается, я ничего не разбирал, не слышал; и тут вдруг я подумал: неужели теперь у меня есть сын?.. Весь день после этого я пытался представить себя отцом. Скажу откровенно, я ничего такого не чувствовал, и по временам мне даже казалось, что это какой-то странный сон, фантазия. Мне казалось невероятным — то, что появился еще один, маленький человек и что он появился, можно сказать, благодаря мне.
Я понимаю, почему я не обнаруживал в себе тогда какого-то большого, сильного чувства. В той связи, которая тогда была между мной и тобой, которая должна была постепенно развиться и разрастись, — в этой связи еще не было задействовано мое сердце. Это была, грубо говоря, связь на уровне семенной жидкости. И я знаю несколько отцов и родителей, связь которых с их детьми до сих пор остается на этом самом низком, вульгарном уровне.
В американских фильмах часто повторялась такая ситуация: у героя фильма рождается сын, и этот герой просто не знает, куда деваться от счастья. Я смотрел эти фильмы и не понимал: почему я как отец не прыгаю, почему не рву на себе волос? Я думал: может быть, я такой плохой отец? Или, может быть, все дело в том, что я живу не в Америке?
Меня тогда пугало многое: меня пугало то, что с рождением ребенка все должно увеличиться: увеличатся заботы, увеличатся денежные расходы, увеличится многое и многое другое. До меня доходили слухи, что детские пособия у нас в стране урезаются, что декретный отпуск скоро перестанет оплачиваться, и хотя я не рассчитывал на эти пособия, тем не менее все указывало на то, что моя страна совершенно безразлична к тому, что у меня кто-то родился; и, конечно же, все это дополняло мои страхи и волнения. Мало того, я все яснее и яснее начинал понимать, что сейчас, когда у меня родился сын, я наконец должен расстаться с моим собственным детством, с моей юностью и всем таким прочим и что именно с этих пор у меня начинается по-настоящему взрослая, полная ответственности жизнь.
Я помню, как ты сидел за столом — на специальном высоком стульчике, — ты ел молочную кашу, а рядом, за этим же столом, сидел я и что-то напряженно писал. Наши жилищные условия на тот момент оставляли желать лучшего, мы жили в крайней тесноте, поэтому я, ты и мои литературные фантазии — мы все время должны были находиться рядом, в непосредственной близости. И тут вдруг у тебя падает ложка, она гремит на полу, и я, вместе с приливом бешенства, чувствую в себе примерно такой ход мысли: я говорю себе — как было бы хорошо, если бы тебя не было вовсе; все, что мне осталось бы в этом случае, — это время от времени преодолевать страх собственной смерти и бороться с жизненными неурядицами, которые касались бы только меня, ну и, отчасти, моей жены. Но я тут же ловлю себя на другой мысли: я думаю, что если бы не было тебя, то мои страхи и моя досада — все это нисколько не уменьшилось бы; я не волновался бы на восемьдесят пять процентов или, допустим, на девяносто, я волновался бы точно так же, как сейчас, на все сто процентов, потому что всегда нашлось бы, из-за чего волноваться; и чтобы узнать все волнения, все страхи, связанные с появлением ребенка, нужно, чтобы этот ребенок в конце концов появился.
А теперь я расскажу тебе о случае моего предательства. Я расскажу о том, как я в первый раз тебя предал. В первый раз я отступился от тебя в детском садике. Вот как это было. В твоей группе был один мальчик, Ваня, отец которого был каким-то высокопоставленным чиновником (не знаю уж, по какому ведомству он там служил: то ли заведовал муниципальными банями, то ли сортирами — не знаю). Но дело в том, что один раз ты с этим Ваней что-то не поделил, ты отобрал у него игрушку или еще что-то — возможно даже, не обошлось без потасовки, — и вот на следующий день я узнаю, что тебя, совершенно неожиданно, переводят в другую группу — туда, где все старше тебя, где уже вовсю готовятся к школе и вот-вот должны покинуть детский сад. Понятно, что в наши семейные планы это никак не входило. И вот я вижу бледные лица воспитателей, вижу лицо директора, вижу, как все они трусливо прячут глаза, и я кричу (где-то там, среди шкафчиков со всеми этими грибочками, зайчиками), — я кричу: “Передайте, пожалуйста, Ваниному отцу — пусть он выскажет все претензии лично мне, а не применяет свою административную власть к моему сыну!” Но в то же время я вдруг начинаю понимать весь ужас этой ситуации: будь ты хоть трижды графом, хоть ты весь увешайся родовыми гербами, но в то же время если ты обыкновенный (даже можно сказать, неудавшийся) писатель, если ты не допущен к рычагам власти, то твоего ребенка будут постоянно, при любой возможности дергать и переставлять, как деревянную игрушку, совершенно не задумываясь над тем, какую дикую, душераздирающую боль все это доставляет!.. И вот здесь я отступился. Я не стал дожидаться, пока папа-чиновник подойдет ко мне и станет что-то там выяснять (ведь я совершенно четко осознавал, что для папы-чиновника я точно такое же пустое и никчемное явление, как и мой сын), — я просто надел на лицо — такую… клоунскую — улыбочку и попытался тебя утешить: я сказал: “Ничего! Чем раньше ты пойдешь в школу, тем быстрее ты ее закончишь!” Но, честно говоря, неприятный осадок, который после этого остался… Я до сих пор его ношу: вот здесь… Может быть даже, я с этим умру.