Из прядей материнских покрывало,
А я — простите вашего слугу —
Лишь разве шкуру снять с себя могу,
Да только жаль младенчика: негоже
Страдать ему в дубленой этой коже.
Но раз уж принято к роди2нам слать
Белье и просит будущая мать, —
Я девять белошвей, с кем знался прежде,
К себе созвал, на помощь их в надежде.
Но лишь одна была со мной мила
И мне для вас передник свой дала:
Из мягкой ткани он, отделан тонко,
Мадам, взгляните — вот сия пеленка.
ТОМАС СТЭНЛИ (1625 — 1678)
Ожидание
Не подгоняй минут:
Они промчатся, промелькнут,
И не пеняй бедняге Фебу,
Что он по небу
Ползет лениво в свой чертог.
Спешить не надо,
Промешка — нам награда,
Мы все поспеем на урок.
Пока еще ты слеп,
Сокрытых не тревожь судеб,
Не тщись уразуметь до срока
Законы рока.
Дай совершить свой тайный труд
Бессонной пряхе —
И сбудутся все страхи,
И все надежды оживут.
1 Мизинец бедняге отсекли в пьяной драке.
2 Кастарой (по-латыни “чистый алтарь”) Хабингтон называл в стихах свою жену; ей посвящена вся его любовная лирика.
3 Сонет здесь означает короткое стихотворение или песенку о любви.
4 Такие озорные загадки были тогда в ходу. Здесь приличия соблюдены: разгадка названа сразу.
5 Личность W. B. не установлена, но стихи и сегодня годятся в подарок любому счастливому отцу.
6 В устаревшей русской транслитерации Ловелас: это его имя дал в XVIII веке
С. Ричардсон своему отрицательному герою, красавцу и соблазнителю.
7 Это очень знаменитое стихотворение, чуть ли не в школьную программу входит.
"Моя борьба на литературном фронте"
О к о н ч а н и е. Начало см. “Новый мир”, № 1 – 5 с. г.
Публикация, подготовка текста и комментарии С. В. ШУМИХИНА.
ВЯЧЕСЛАВ ПОЛОНСКИЙ
*
“Моя борьба
на литературном фронте”
Дневник. Май 1920 — январь 1932
<1931>
Писательская масса проявляет страшно малый интерес к дискуссии. Леонов был на одном заседании. Вс. Иванов — так же, так же Сельвинский, Сейфуллина. Нет Никулина, Буданцева, Асеева, Веселого. Не хочет ходить Малышкин. Они смотрят на это дело как на какой-то “призыв”, на какую-то обязанность, — неприятную. Кто может — тот уклоняется, кто не может — как обреченный, лезет на трибуну, “отзвонит” — и айда домой. Там разберут.
15/IX, 31. Вчера — продолжение дискуссии. Выступил Виктор Шкловский. Волновался. Нервничал. Когда я два раза улыбнулся по каким-то поводам, спросил меня: “Вам смешно? А вот мне не смешно”. Говорили — он будет “каяться”. Его выступление произвело тяжелое впечатление. Он, в сущности, спрашивал: куда ему деться? Он спрашивал: скажите, где мне прочитать мой научный доклад по истории литературы 18 века? Негде. Где напечатать мое исследование — листов 20? Негде. Речь, пересыпанная остротами, умышленно бессвязная, с перескакиванием с предмета на предмет. Без “концов” и “начал”. Все как будто сводилось к тому, что ему “негде” печататься. Дело сложней, конечно. Но он как будто не понимает. Не понимает этого и Бобров1, который сегодня спрашивал меня: что ему делать? Писать? — но что? Люди не могут понять, что они просто потеряли “право” на искусство. Для кого они будут писать? Кому это нужно? В том-то и дело, что никому, или очень немногим. Но пусть они и обращаются к этим “немногим”. Но они обращаются к пролетарскому государству, которое заботится о “всех”, а не о “немногих”, — или о “подавляющем большинстве”.
После Шкловского выступил И. Макарьев2 — секретарь РАППа. Кажется, рабочий, с угловатой, грубоватой речью, — но умница. Он обрушился (справедливо) на аудиторию, которая была очень довольна выступлением Шкловского. Он издевался над ее преклонением перед “интеллигентской сложностью”: “Ах, смотрите, как он „глубок”, как он „сложен”, — он не может говорить ясно, он путается, перескакивает с места на место, — у него чехарда в голове. Ах, как это глубоко!” и т. п. “Надо бросить эти интеллигентские выкрутасы”, — говорил он под аплодисменты молодой части аудитории. Эта отповедь была, конечно, голосом класса, среди которого Шкловский не найдет читателей и почитателей.