Вражеский “мундир” идет Моржову. В Ковязине он чувствует себя превосходно. Но Моржов так и остается неразоблаченным. Подозревает неладное только… проститутка Алёнушка: “Кроме тебя, у меня все клиенты нормальные <…> ты не мент, не бизнесмен <…> не начальник… Видно ведь. Откуда же у тебя бабки?” Логическое мышление — не ее сильная сторона, но Алёнушка чувствует чужака, как собака безошибочно определяет вора, загримированного под хозяина и напялившего хозяйскую одежду. Впрочем, подобно тому, как дама просто приятная и дама, приятная во всех отношениях, сделали из поступков Чичикова неверный, но зато близкий, понятный им вывод (похищение губернаторской дочки), так Алёнушка, отметив странности Моржова, приходит к неверному, но близкому и понятному ей выводу: Моржов — извращенец.
Задача Моржова — поколебать блуду, не уничтожить (для этого Иванову пришлось бы вернуться к жанру научной фантастики), но хотя бы нанести ей удар. Маленький теракт на вражеской территории. “Теракт” удался. МУДО сохранили, Манжетова понизили в должности, Антикризисный центр так и остался фантомом, Сергач спился, Лёнчика прикончил Моржов.
Наташа Ландышева будет и дальше играть в теннис, Сережа Васенин — изучать краеведение, мальчишки-“упыри”, вместо того чтобы нюхать клей, станут ходить в походы, педагоги — заниматься своим делом. Вот только Моржов исчезнет. Миссия выполнена, смерть героя дисгармонировала бы с поэтикой этого романа, осталось отправить Моржова туда, откуда он пришел. Ну его и отправили: “Моржов легок на подъем <…>. Взял да и улетел с инопланетянином...”
Сергей Беляков
Екатеринбург.
"...Я - мысль о тебе..."
“…Я — мысль о тебе…”
А л е к с а н д р К а б а н о в. Аблака под землей. Cимпатические стихи. М., Издательство
Р. Элинина, 2007, 107 стр. (“Русский Гулливер”.)
"О тебе” — не только или, вернее, не столько о женщине, сколько о мире;
о той реальности, которая, пронизывая тексты Александра Кабанова и будучи, в общем, знакома любому читателю, тем не менее остается неопознанным объектом, превращает стихи в исследование ее тайн. Впрочем, остротой факта и материала как такового в поэзии к началу XXI века не удивишь никого: владение одинаковой информацией о мире и человеке уравнивает и — в ряде случаев — сводит в унисон поэтические голоса; дело, стало быть, в выборке фактов, в неожиданном изломе авторского взгляда на текущую жизнь.
Кабанов уже в названии своей новой книги афиширует прием парадокса.
Реальность воспринимается под смещенным углом. Строго говоря, мир его стихов — не действительность вовсе, но мысль о действительности, реконструкция кадров, монтаж всей парадигмы пространств и времен. Стихи Кабанова изобразительны, но сам принцип изображения по сути своей — речевой, это принцип некоей понятийной полистилистики, позволяющей сконцентрировать параллельные области реальности, языка и науки в одной общей точке:
По Брейгелю — надо побриться и выйти на воткинский лед,
там сизая рыбка-плотвица на хлеб и мастырку клюет.
Там тихо сидят нибелунги в своих боевых кожухах,
глядят в мониторные лунки, гадают на белых стихах…
Режиссура реальности. Словарный запас, возможности языка для Кабанова равноценны набору технических средств, с помощью которых опытный режиссер создает панораму действия, хронику мира, держащуюся на причудливом сопряжении предельно далеких явлений. Сопряжение это, опять-таки, не метафорического свойства, а скорее документального; не случайно столь часто в стихах Кабанова появляются образные элементы из мира компьютера и кино:
И потому в припеве о войне:
“умрем” — звучит отчетливо вполне,
и лишь слова: “отечество… тюрьма…” —
виниловая сглатывает тьма.
Казалось бы — еще один повтор
и ты услышишь: “Камера! Мотор!”
Жанр кинохроники (или, еще точнее, смонтированного на компьютере субъективного фильма о стране и эпохе) определен сквозным направлением кабановской лирики. Лирика — историческая; присутствие истории определяет каждый поворот, каждую спайку ассоциаций в пространстве строфы. Всякое явление дается автором в двух измерениях — факт настоящего и историческая, генной памятью сформированная символика факта, преломление данного образа в согласии с режиссерской версией мира: “И японских туристов восторженный рой / совершает исход из Египта”.