Это был хозяин острова и нынешнего праздника — Феликс.
— Ясу! — поприветствовал он Илью, признав молодого гостя.
— Я уж думал, пригрезилось, — отвечая на приветствие, сказал Илья.
— Люблю эту одежду. Она тут впору. Прошу, — пригласил он, — посидим.
Теплая каменная скамья. Темя холма, над миром вознесенного. Огромный, захватывающий дух простор, сродни полету, над морем. Словно в детском счастливом сне, когда летишь и летишь невесомый, а под тобою плывет далекая земля, голубая, зеленая, прекрасная, словно сказка.
Сидели молча. Прав был отец: “Гляди и думай. Гляди и помни”. Легко и светло думалось. Многое хотелось запомнить.
— Славно посидели… — наконец сказал, поднимаясь, Феликс. — А теперь пошли.
— Разве пора уезжать?
— Нет.
— Тогда я не хочу вниз, — отказался Илья. — Там — шумно.
— Мы не туда пойдем, — сказал Феликс.
Перевалив через гребень холма, он стал спускаться тропой иною, на другую сторону острова.
Там, над морем, на высоком мысу, в кипарисовой зелени стоял большой белый дом, прислоненный к скале. Спустились к нему через оливковые рощи, через виноградники и сады мандариновые да апельсиновые, в которых уже начинали румяниться плоды, помаленьку созревая. В садах было пусто. Лишь хор цикад гремел полуденным гимном.
Спустились к дому, который оказался дворцом, даже дворцовым ансамблем с парадными фасадами в три этажа, один из которых обращен был к парку, другой выходил к морю балконами, террасами, широкой парадной лестницей.
Но главное для Ильи потрясение было впереди.
— Мы перекусим в морской, — сказал Феликс служителю. — Обычное. Я что-то нынче лишь нюхал, — усмехнулся он. — Надо и поесть.
Пошли анфиладой комнат и залов с настенными росписями “гризайль”. Мотив лишь один — Эллада, Гомер. Камины с кариатидами. Белый и розовый мрамор. Скульптуры. Барельефы. Илья не успевал глядеть, поспешая рядом с хозяином.
На лифте опустились вниз и скоро оказались в просторном зале, две стены которого были прозрачными и выходили в море.
Солнечный свет пробивался через толщу воды. Или это была искусная подсветка. Но ясно были видны белый песок, галька и камни дна; красные ветви кораллов; розовые, багряные чащи водорослей; и многочисленная живность: стайки рыб, морские ежи, крабы, моллюски. Голубое, оранжевое, красное, охристое мягкое многоцветье ласкало глаз.
А угощение оказалось простым: апельсиновый сок, маслины, козий сыр, теплые кукурузные лепешки, инжир, чай. Столик был придвинут к прозрачной стене; и там, в море, тоже обедали: одни рыбы кормились у водорослей и замшелых камней, другие что-то искали в донном песке. Мурена, глазастая и клыкастая, выглядывала из каменной расселины.
— А вон — сторож. Господин осьминог, — сказал Феликс.
Илья разглядел не сразу: осьминог цветом своим сливался с песчаным дном. Большая лысая голова, на ней — глаза, словно человеческие, печальные, несчастные. Вокруг — щупальца.
В мире подводном, за стеклянной стеной, текла своя жизнь. Разноцветные рыбки мирно кормились, словно стаи мотыльков, и вдруг будто по сигналу исчезли, замерли, спрятались в камнях ли, в густых водорослях. И в мигом опустевшем пространстве, через всю стену, прошествовала барракуда — морская щука.
Она ушла, и снова ожило подводное царство.
— Чудо… — прошептал Илья. — Так можно глядеть и глядеть. Весь день и всю жизнь. Не отрываясь.
— Да, да…— оживился хозяин. — На покое займусь этим всерьез. Подводная лодка уже есть. Строим батискаф. Проектируем океанариум. Это у меня с малых лет.
Он вдруг засмеялся, вспомнил:
— А вы знаете, это увлечение началось у меня в клинике вашего отца. В детстве, совсем маленьким, я там лечился, и там был аквариум. Это была такая радость. Ваш отец тоже рыбок любил. Приходил, кормил их. Я и сейчас помню тот аквариум: пестрые камешки на дне, серебристые пузырьки воздуха столбом поднимаются, усатенький сомик, карасики тычутся в стенку и длинная, пятнистая, вроде мурены, рыба. Она все время пряталась в засаде, то между камнями, то в какой-то коряге, словно хотела напасть на маленьких рыбок. Я так за них боялся. А потом, после больницы, спасибо маме. Мы жили бедно. Но она как-то сумела купить небольшой аквариум, рыбок. Это было такое счастье. Я ухаживал за ними, вел дневник наблюдений. Я и сейчас их помню: гурами медовый, петушок и золотая — небесное око. По воскресеньям я весь день торчал на набережной, возле молочного магазина. Там продавали корм, рыбок, собирались любители. Я хотел стать ихтиологом. Но не сложилось, — со вздохом закончил он и тут же добавил: — Зато я твердо знаю, чем займусь на покое. Вот здесь буду жить, среди моря. Морская комната — лишь игрушка. У нас будет океанариум, какой и японцам не снился.