Надо что-то делать! Нельзя позволить яме проглотить себя!
Превозмогая отвращение, Сергеев начал раскапывать трупы и стаскивать в одно место, образуя из них гору — точно остров среди зыбкого серого песчаного моря. Кожа мертвых, скрипучая, рыхлая, мыльная, выскальзывала из рук сторожа, а дрянная больничная одежонка рвалась. Сергеев катил неповоротливые, несуразные предметы, которые не считал людьми, падал на колени, расплескивая грязь, выкрикивал невнятное, хрипел с натуги, закусив губу, — тела лениво оползали, их невозможно было заставить стать образцовым строительным материалом: им не лежалось в куче, они ползли обратно к земле, из которой только что были извлечены...
Сергеев выдохся не скоро: подстегиваемый страхом, он здорово наворочал — и уселся среди мягких, безвольных телес наверху, как в гнезде, и сжался комком, накрывшись, как мог, брезентом, мокрым, пропахшим мертвым мясом еще сильнее, чем все вокруг, — будто и сделан был из продубленной шкуры мертвых.
Дождь вошел внутрь Сергеева и остался там. Миазмы обволакивали, туманя мозг, и сторож, не помня себя, с облегчением провалился в яму, которой так долго бежал и которая приняла его в объятья с нежностью курицы, накрывающей душным крылом своего неразумного цыпленка.
— Каюк, — сказал врач, снимая перчатки, розовые от раствора марганцовки. Он осторожно пошевелил ими, следя, чтобы не слиплись пальцы, и положил в бюретку.
— Пару часов, вы думаете? — спросил его молодой веснушчатый ассистент.
— Это в лучшем случае, — сказал врач, рассматривая в зеркале над умывальником нежно лелеемую бородавку на левом крыле носа.
— Славный старик был. Символ, так сказать, заведения.
— И главное — почему же так быстро? — не унимался любопытствующий юнец. — По всем канонам, болезнь должна выждать не меньше двух суток, а тут — бац!
— Оставьте каноны теоретикам, — вздохнул врач, щекоча любимую бородавку кончиком ногтя, длинного, розового, острого, как скальпель, который только что держала эта рука.
— Каждый охотник желает знать… собственно, белая горячка — жуткая вещь. В отдельных случаях она может выступить катализатором кризисного процесса.
— Но он же не пил, — с сомнением возразил веснушчатый, раздумывая, удобно ли будет закурить при старшем товарище.
— Что мы знаем об этом мире? — горестно подражая водевильному тенору, пропел врач, подмигнув своему замутненному отражению. Бородавка согласно качнулась.
Прежде чем отправить в полет своего бывшего напарника, санитар Мирча высморкался и отер нос, прижавшись на миг лицом к костлявому плечу. Других выражений чувств не последовало. По причине скверной погоды возле “козла” находились лишь Мирча и веснушчатый.
— Ну… — сказал Мирча.
— Ага, — подтвердил готовность веснушчатый и столкнул камень. Сергеев и еще два обезжизненных солдата взмыли вверх, взмахнув рукавами-крылами, и упали в грязь.
Яма знала, что все так и будет.
Свободен
Абросимов Владимир Викторович родился 13 октября 1954 года в Тамбовской области. Живет там же. Окончил мореходное училище, политехникум. Работал инженером-электриком, фермером, страховым агентом. Автор сборника стихов “Своя колея” (Тамбов, 2007).
Владимир Абросимов, уроженец деревни Безукладовка Тамбовской области, большую часть жизни, по собственному признанию, “к поэзии был равнодушен”. Как большинство родовых русских крестьян, он долго пытался вырваться за пределы черноземной полосы: окончил мореходку, потом техникум, работал инженером-электриком. В начале 90-х соблазнился “реформами”, вернулся к крестьянскому труду, создав небольшое фермерское хозяйство, которое, понятно, пришлось ликвидировать за полной невыгодностью.
Первые стихи написал совершенно неожиданно для себя. С чего? Бог весть! Интуитивно Абросимов проходит путь крестьянской поэзии Никитина и Кольцова, Клычкова и Есенина, серьезный путь регулярного, смыслового, глубоко социализированного стиха, никому сегодня не интересного. Поэзия, на мой взгляд, давно сменила ориентиры, выбрав легкий хлеб головного безвдохновенного штукарства. К тому же Абросимов любит сюжетно-балладную форму больше, чем лирику, что уж вовсе после Высоцкого не популярно. В этом смысле, как и в возможностях освоения поэтической культуры, прежние крестьянские поэты находились в куда более выгодной ситуации. Они были, как минимум, любопытны салонной аристократии, а потом какое-то время использовались “красной” элитой.