— Ой, Цветка! — приговаривала бабушка. — Цветка-Цветка!
6
Чаще всего мы оставались дома вдвоем — я и она.
Цветка сидела в кухне возле окна, на мягком диванчике, а я, захлебываясь обидой и слезами, мыла посуду. Посуды было очень много: жирные кастрюли и тарелки с остатками еды, стаканы с чайной заваркой, ложки и вилки, которые изначально не были такими грязными, но стали ими, будучи брошенными в жирные кастрюли. Горячей воды не было. Не было нормальных средств для мытья посуды. Я по локоть извозюкивалась в жире и помоях и от этого еще сильнее захлебывалась слезами.
Цветка безразлично смотрела в окно. Иногда переводила взгляд на подоконник, где стояли рядком наши любимые вечнозеленые растения в цветочных горшках.
Сквозь рыдания мое горло время от времени выдавало жалостливое умоляющее нытье:
— Я хочу во двор.
— Зачем тебе во двор? — удивлялась Цветка, продолжая переводить взгляд с окна на подоконник и назад.
— Я хочу гулять.
— Зачем тебе гулять?
— Я хочу играть с подружками.
— Все твои подружки — дуры.
— Почему я должна мыть посуду, а ты можешь сидеть?! — Мое нытье переходило в отчаянный крик.
— Потому что ты никогда ничего не делаешь. — Цветка была спокойна, уравновешена и мудра, как античный философ со своими учениками.
— Я всегда мою посуду, мою пол, пылесошу, выношу мусор и поливаю цветы!
— Но ты не стираешь сама себе трусы!
— Это неправда!
— А кто их тебе стирает?
— Когда тебе было столько, сколько мне сейчас, тебе тоже мама стирала трусы!
— В твои годы… — Цветка становилась воином справедливости наподобие средневекового схоласта вкупе со всеми инквизиторами, — в твои годы я уже варила бульон!
На меня нападала икота, и я в любой момент рисковала подавиться собственным плачем. Я икала и плакала. Я не умела варить бульон.
И трусы мне на самом деле стирала мама. Но она сама так хочет, она любит стирать мое белье.
— Я не успеваю выстирать свои трусы, так как мама стирает их быстрее.
— Ты используешь маму как рабыню. Ты уже в таком возрасте, что могла бы ей и помогать, а сама только мешаешь. Ты мучаешь маму. Ей и так тяжело. Она приходит после второй смены и должна еще стирать твои трусы, и гладить на утро одежду для школы, и варить какой-нибудь суп, и вдобавок проверять твое домашнее задание и хорошо ли ты собрала портфель!
Мне так сильно становилось жаль маму, что я готова была покончить с собой, только бы ее не обременять. Но чтобы окончательно не сойти с ума, нужно было постоянно атаковать Цветку.
— А твои домашние задания она не проверяет, потому что ты никогда их не делаешь!
— Я уже взрослая. Скоро я уеду, и мама вообще меня забудет. А ты должна будешь ей помогать!
— Куда ты уедешь? — Я прекращала плакать, и тарелка выпадала из моих рук на пол.
— Вот видишь! Ты только вредить умеешь! Разбивать тарелки, сжигать алюминиевые миски, рвать капроновые колготки, воровать мою косметику! Когда ты вырастешь, из тебя ничего не выйдет путного! Как сидишь, так и будешь сидеть у мамы на шее!
— Цветка, куда ты поедешь? Ты хочешь куда-то уехать?
— Не уехать, а поплыть. Я поплыву на пароходе.
— Куда ты поплывешь? — Я могла бы встать на колени, только бы она ответила.
— Мой посуду!
— Я мою.
— И пол вымой. А то мама придет с работы и за голову схватится.
— Я вымою пол, только скажи, куда ты поплывешь?
Цветка не отвечала.
Не ответила и до сих пор.
Но я догадываюсь, что это мог быть за корабль и что это могло быть за море.
7
Я получала право не убирать в квартире, если выдержу ее побои.
Цветка была сильнее меня, соревноваться с ней не имело смысла, не стоило и пытаться. Но я намного быстрее бегала. Я могла бы от нее убежать, если б квартира была чуть больше. Она догоняла меня и вытаскивала из-под журнального столика в гостиной.
Била недолго, после чего закрывалась в детской, забрав с собой ключи от входной двери, чтоб я не вышла на улицу. К подружкам, которые играли в мяч перед подъездом.