В последнем пункте (прибавим мы от себя) Бунин неожиданно оказался близок к Александру Блоку.
3
Русский модернизм и великая русская литература в «Чистом понедельнике» тоже предстают двумя полюсами в сознании героини. С одной стороны, она приходит слушать лекцию Андрея Белого в московский «Литературно-художественный кружок» и пытается читать «Огненного ангела» Брюсова. С другой — «долго» глядит «на чеховский могильный памятник» (VI, 195) на Новодевичьем кладбище, а на стене в ее комнате висит репродукция репинского портрета «Лев Толстой босой».
При этом Андрей Белый со Львом Толстым, изломанный (по Бунину) модернизм с великим реализмом, как и падение с вознесением, не только противостоят друг другу в прихотливом сознании героини (и, что еще важнее, в самом «Чистом понедельнике»), но и взаимодополняют друг друга, уживаются друг с другом.
Задача третьего, заключительного фрагмента нашей заметки — на примере отсылок в бунинском рассказе к Александру Блоку показать, что резкость и простота многочисленных переломов в «Чистом понедельнике» смягчается и отчасти компенсируется сложностью отношения Бунина к некоторым из тех явлений, которыми, казалось бы однозначно, маркируется в тексте негативный полюс, полюс «падения».
Как известно, автор «Чистого понедельника» терпеть не мог Блока, что отразилось, например, в его «Окаянных днях», где Блок попросту назван «человеком глупым» (VI, 277). В бунинских «Воспоминаниях» 1950 года черновые блоковские записи к неосуществленной пьесе о Христе обозваны «чудовищными низостями» (IX, 32), трагический финал поэмы «Двенадцать» — «галиматьей» (IX, 150), а сам Блок — «нестерпимо поэтичным поэтом» ( IX, 146).
Тем интереснее убедиться в том, что уже в первый абзац «Чистого понедельника» инкрустирована цитата из Блока. Приведем еще раз отрывок из этого абзаца: «…тяжелей гремели переполненные, ныряющие трамваи, — в сумраке уже видно было, как с шипением сыпались с проводов зеленые звезды» (VI, 189).
Словосочетание «зеленые звезды», разумеется, встречается в русской прозе не только у Блока, в частности, мы находим его в книге «Сестры» «Хождения по мукам» (1922) Алексея Толстого, в «Чапаеве» (1923) Дмитрия Фурманова, да и у самого Бунина в раннем рассказе «Танька» 1892 года: «Сани тихо бежали в чащах, опушенных, как белым мехом, инеем. Сквозь них роились, трепетали и потухали огоньки, голубые, зеленые — звезды… » (I, 273).
Однако для позднего Бунина образ «зеленой звезды», несомненно, ассоциировался именно с Блоком, а конкретнее — с тем блоковским инскриптом Валерию Брюсову на книге «Стихи о Прекрасной Даме», который автор «Чистого понедельника» привел и раздраженно откомментировал во все тех же «Воспоминаниях»: «Законодателю русского стиха, Кормщику в темном плаще, Путеводной Зеленой Звезде… » (IX, 27).
Еще одна явная цитата из Блока возникает на второй странице рассказа, когда героиня делится с героем своим обонятельным наблюдением: «Непонятно, почему, — говорила она в раздумье, гладя мой бобровый воротник, — но, кажется, ничего не может быть лучше запаха зимнего воздуха, с которым входишь со двора в комнату...» (VI, 190).
Реплика героини почти прямо отсылает нас к хрестоматийным строкам:
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник… —
из первой главы «Евгения Онегина», причем эта отсылка функциональна, поскольку и в первой главе пушкинского романа, и в «Чистом понедельнике» праздная жизнь центральных персонажей показана через посещение ими театров, услаждение изысканными яствами и возведенное в ранг ритуала одевание и раздевание.
Но пушкинская цитата сплавлена в «Чистом понедельнике» с воспроизведением ситуации из начальных строк известнейшего стихотворения Блока 1908 года:
Она пришла с мороза,
Раскрасневшаяся,
Наполнила комнату
Ароматом воздуха и духов…
В бунинском наложении цитаты из «Евгения Онегина» на реминисценцию из Блока было бы соблазнительно усмотреть попытку ненавистника модернизма «подправить» Блока с помощью Пушкина.