Чисто теоретически нельзя исключить, что — если фальсификация имела место — в разное время в руках у ценителей русских древностей побывали разные рукописи со «Словом…». Такие сомнения рождает свидетельство Н. М. Карамзина: а одну ли рукопись видели он и первые издатели «песни» Н. Н. Бантыш-Каменский и А. Ф. Малиновский? Автор «Истории государства Российского» показал, что в оригинале было «сечи Трояни», а не «вечи» (века), как читается в Екатерининской копии и напечатано в издании 1800 года. Согласно его выписке, получается, что в рукописи отец Ярославны Ярослав Осмомысл метал-бросал через облака не «времены» (времена), а «бремены» (бремена — множественная форма слова «бремя») [44] . Во втором случае нельзя исключать, что Н. М. Карамзин воспроизвел текст «Слова…» с собственной смысловой правкой [45] . Но первое расхождение такому объяснению не поддается. Едва ли первые издатели попросту исправили «сечи» на «вечи», заметив, что в «Слове…» в другом месте встречается выражение «на седьмом веце Трояни» [46] («на седьмом веке Трояна»). Ведь в других случаях они старательно избегали даже напрашивающейся правки.
А вдруг в руках у безымянного мистификатора было какое-то древнерусское сочинение — возможно, именно об Игоревом походе — и оно отразилось в тексте «Задонщины», а известный нам текст «Слова…» — лишь переработка этого сочинения? Может статься, как заметил по другому поводу австрийский писатель Стефан Цвейг, «неизвестный издатель проделал примерно то, что делают владельцы антикварных лавок, когда они из подлинного ларца эпохи Возрождения, умело используя настоящие и поддельные материалы, мастерят два-три ларца, а то и целый гарнитур, вследствие чего тот, кто отстаивает подлинность этих вещей, так же не прав, как и тот, кто называет их поддельными» [47] .
Так, может быть, языческая образность «Слова…» все-таки плод усилий «соавтора» из XVIII века?
Вопросы остаются. Это признает и сам А. А. Зализняк: «Всё это не значит, что в <„>С<лове> <o> п<олку> И<гореве”> нет больше ничего странного, что всё загадочное объяснилось. Темная история находки памятника остается. Темные места в тексте остаются. Слова спорного происхождения остаются. Озадачивающие литературоведов литературные особенности остаются. <…> Просто мы увидели, как мало шансов, несмотря на все эти подозрительные обстоятельства, оказалось у той прямолинейной, родившейся из надежды развязать все узлы одним ударом гипотезы, что перед нами продукт изобретательности человека XVIII века» [48] .
Мало того, серия лингвистических аргументов рождает еще и новые недоумения. По сочетанию лингвистических свойств «Слово…» оказывается памятником таким же необычным, как и по художественным особенностям.
Так или иначе, версия о создании «Слова…» в конце XII столетия остается, на взгляд автора этих строк, только гипотезой . Но гипотезой, лингвистически более обоснованной, чем все прочие.
«Так смеется маска маске»
11 января 2012 года новостные ленты самых разных агентств сообщали одну и ту же новость: «Борис Акунин признался, что писал под псевдонимом Брусникин»; «Акунин признался, что Борисова и Брусникин — это он» и т. п. Не думаю, что газетчики не понимали некоторую комичность заголовков: под псевдонимом пишет все же реальный человек, Григорий Чхартишвили, а не Акунин, его маска. Но что логика, когда тайна псевдонимов раскрыта в «Блоге Бориса Акунина», и поди разберись, когда именно хозяин блога пишет от имени Чхартишвили, а когда от имени Б. Акунина. Вот беседу с Навальным точно ведет Чхартишвили: инициалы Г. Ч. проставлены. Но интервью «International Herald Tribune» дает Борис Акунин. А кто выступает на митинге? Кто обсуждает с читателями то стратегию поведения на выборах, то кандидатуру на роль Фандорина в предстоящей экранизации «Алмазной колесницы» — Чхартишвили или Акунин? Или некий персонаж по имени borisakunin c лицом Григория Чхартишвили, но в сюртуке и котелке по моде конца ХIХ века, как он изображен на юзерпике?
Маска Борис Акунин, по признанию писателя, так приросла к нему, что начала мешать беллетристике: не позволяла менять правила игры. Для этого якобы и потребовались новые псевдонимы, и возник проект «Авторы»: два писателя, не вписывающихся в границы акунинского мира. Позволительно в этом немного усомниться. Если Акунин может писать о впечатлениях от митинга или обращаться к читателю с вопросом «с какой конкретной цели следует начинать борьбу за восстановление демократии в стране», то уж тем более он может написать историко-приключенческий роман. Стало быть, истоки проекта «Авторы» следует искать не в неудобстве акунинской маски. Тогда в чем?