Мистификация удалась как нельзя лучше: никому не известный Эмиль Ажар, которого придумал Ромен Гари, быстро завоевал успех, а роман Ажара «Вся жизнь впереди» получил в 1975 году Гонкуровскую премию.
Понятна психологическая мотивировка мистификации: писателю хотелось доказать, что он не стал писать хуже. И должно быть, Ромен Гари получил немалое удовольствие, читая хвалебные статьи Ажару тех самых критиков, которые утверждали, что Ромен Гари исчерпал себя и ждать от него нечего. Правда, кончилось все это плохо — самоубийством, но это было потом.
Судьба Ромена Гари хорошо известна Акунину: в своих интервью он часто ссылается на Гари как на пример опасности заиграться с псевдонимом. Одно из таких интервью было дано писателем журналу «Коммерсантъ/Weekend» (№ 69 (45), 21.12.2007) как раз в тот период, когда только что появился на прилавках Брусникин и еще никто не знал об авторстве Акунина. Григорий Дашевский, спрашивая писателя о причинах выбора псевдонима Акунин, все допытывался, был ли чей-то пример для него важен: «Гари — Ажар, Виан — Салливан, Пессоа, японские художники, менявшие имя?» И получил замечательный ответ от япониста Чхартишвили, напомнившего журналисту, что не только художники, но и другие японцы, «достигшие некоего поворотного момента в жизни, в прошлом часто брали себе новое имя». «Да, такой мотив у меня был. В качестве литературного переводчика к тому времени я уже сделал все что мог. <…> Не потому, что достиг абсолютного совершенства в этом замечательном ремесле, а потому, что уперся головой в свой собственный потолок. Лучше переводить уже не получалось, а топтаться на месте было досадно».
Почему-то кажется, что похожая ситуация сложилась и у писателя Акунина. Та публика, которая в свое время открыла и стала читать ретродетективы издательства «Захаров», Акунина разлюбила. Тиражи растут, проект развивается, книжный рынок съест любое количество книг Акунина, но «лучше писать не получается, а топтаться на месте досадно». И критика, некогда Акунина любившая, теперь равнодушна (в лучшем случае), и место в литературной иерархии определено не самое почетное: по ведомству развлекательной литературы. А между тем куда менее даровитые, менее образованные, да просто менее умные авторы каким-то образом попали в другое ведомство. Так почему бы не попробовать новые маски?
Замысел интересный. И мистификация была бы удачной, если бы ею был отмечен действительно «поворотный момент», если бы маски завоевали признание в том секторе литературы, куда не вхож Акунин. А вместо того о Брусникине с Борисовой стали говорить как об эпигонах Акунина...
Самописец падения
Р о м а н С е н ч и н. Информация. М., «Эксмо», 2011, 448 стр.
Что всегда вызывало уважение в Сенчине — так это его методологическое постоянство. Он упорно ломится в одну дверь и, кажется, добивается нужного воздействия. Новый роман «Информация» в этом смысле имеет особый статус в ряду произведений писателя. В начале своего творческого пути Сенчин полуинтуитивно нащупывал и выверял свой метод. Есть подозрения: тогда он в самом деле слабо отличал написанное от действительного. То есть искренне верил в правду словесно зафиксированного факта, в способность слова чуть ли не зеркально отражать реальность. Очень и очень наивный реализм. Ценный и обаятельный как раз своей невинностью, своей неотрефлексированностью. Но, как показывает практика, реализм наивный неизбежно заканчивается критическим. Возникает ощущение, что Сенчин подошел к чему-то подобному. Сначала «Лед под ногами», «Елтышевы» — он медленно, но верно расширял пространство писательского опыта, отрываясь все дальше от фактов личной жизни, стараясь все больше опираться на жизнь социальную.
«Информация» — следующий этап. Книга похожа на ироничное исследование собственного метода. Сенчин отстраняется не только от себя как личности (что было и раньше), но все больше отстраняется от себя как писателя. Он использует привычный прием: вводит в текст романа персонаж (Свечина), прототипом которого сам и является. Это явное разграничение автора и рассказчика. Но Сенчин идет еще дальше и настойчиво указывает нам на ироничное отношение рассказчика к писательской деятельности Свечина.
«Среди авторов я обнаруживал Свечина, и его рассказы были так же бесцветны, а манифесты так же задиристы и наглы, как у этих двадцатилетних дебютантиков. Мне хотелось позвонить ему и сказать, что в тридцать пять нужно быть как-нибудь поумнее».