Ирония распространяется и на личность Свечина, и на его произведения, на его метод фиксации действительности, хотя сам же рассказчик, записывая свою историю, обращается именно к этому методу. Таким образом, Сенчин виртуально выходит за рамки своего метода, фактически продолжая его использовать. Совмещается взгляд изнутри и снаружи. Возникает динамическая точка зрения. Это происходит чисто технически и почти не отражается на стилистике. В стилистике Сенчин все только усугубляет. Он докручивает свою фиксацию до конца, распространяет ее на абсолютно (или преимущественно) вымышленную историю. Присутствуя внутри текста и как Свечин, и как рассказчик, Сенчин (не являясь по сути ни тем ни другим) в некотором смысле убивает и воскрешает себя как автора. Он ставит под вопрос собственную художественную практику и тут же утверждает ее самим фактом существования текста романа. Впрочем, вопрос-то никуда не исчезает — он висит в воздухе, и иного ответа, кроме текста, на него нет в принципе.
Да, Сенчин опять написал очень скучный текст. Аннотация на обложке что-то радостно сообщает про безжалостный приговор среднему классу и катастрофу, описанную как увлекательное приключение. Это, конечно, не так. Увлекательного в романе мало. Местами он нарочито скучен. И вынести приговор сегодня литература никому уже не способна. Не те у нее задачи и не та роль. Если посмотреть на роман вне сенчинского контекста, может возникнуть немало вопросов: герои — сплошные типажи, обстоятельства — правильно — до смерти типичны, и вообще — роман ли это? В самом деле — информация. Само слово наталкивает нас в первую очередь на количественное измерение. И между прочим, текст у Сенчина вышел довольно объемным. Но тут я сам себе говорю: нет, нет. Все правильно: не роман — летопись, информационная лента. Сенчин пишет лишь о том, что он сам хорошо знает. И в этом на самом деле оказывается много правды. Вот так, как Сенчин, мы и видим друг друга. А на большее — ни сил, ни желания, ни смелости. Серое и унылое нечто, различающееся лишь социальным окрасом своего павлиньего хвоста, но в наше время и это различие имеет исключительно внешний характер. Поэтому — да, летопись российского народа. Сенчин жесток и безжалостен, как сама жизнь. У нее, правда, получше с чувством юмора.
Сенчин, может быть, одно из самых интересных явлений русской литературы нулевых. Он на две головы выше всех глашатаев нового реализма (и себя как его представителя) как раз потому, что у него-то нового вообще ничего нет. Он даже не пытается создать иллюзию новизны, как это делает, например, Сергей Шаргунов в своей повести «Ура!». У последнего выходит крайне неубедительно. Восторженная плакатная эстетика быстро обнаруживает свою смехотворность и беспомощность. Восторг — чрезвычайно сильное и хрупкое чувство, оно не терпит плоскостного выражения, ему необходимы глубина и вдумчивая серьезность. В итоге новый и свежий взгляд, на который претендует Шаргунов, оборачивается поверхностным лепетом, за которым стоит только желание покричать и привлечь внимание.
Сенчин же ни на какой свежий взгляд не претендует. Но парадоксальным образом именно ему многие привычные вещи удается увидеть несколько по-иному. Просто, доводя привычность, обыденность бытовой человеческой жизни до крайней степени, он показывает ее во всей чистоте бессмыслицы и несуществования. В его произведениях господствует старый добрый натурализм, заунывной интонацией автора доведенный до одного из своих пределов и на этом пути оказавшийся полным экзистенциального смысла.
Сенчин — писатель до неприличия стертый. Он словно и не хочет быть писателем, нарочито открещивается от литературы как красоты и формы. Сенчинская проза — литература нищеты и скупости, отсутствия и исчезновения.
Когда я думаю о Сенчине, в моей голове неизбежно всплывают имена Генри Миллера и Чарльза Буковски. По-своему, очень по-своему он продолжает именно эту традицию. Однако его проза словно обессилена, она болезненна и бесцветна. У Генри Миллера были страсть и жадность до жизни, ясный разум, смелость и стремление к радости. У него была перспектива, была решимость менять и себя, и свою жизнь. Он самоотверженно искал красоту даже в безобразном, пытался прорваться за пределы видимостей. Он делал ставку на личное усилие и веру в себя.
У Буковски было отчаяние — эта вывернутая наизнанку надежда, ярость и спасительное чувство юмора. Да чего только не было у сидевшего без цента, вечно пьяного Буковски. Нежность и сентиментальность, жалость к себе, жалость и презрение к миру, любовь и желание, секс и алкоголь, игра на скачках и много, много классической музыки. Даже у него, ошарашенного беспросветностью жизни, открывался рот от изумления перед ее нечаянными радостями.