Картину Сенчин рисует не слишком радужную. Вхождение в данный социальный разряд, как правило, окупается не столько профессиональными навыками или даже характером — велика роль удачи и наличия связей. По сути средний класс в России — не полностью, конечно, но в немалой своей части — явление случайное, рожденное в хаосе перемен, не обеспеченное никакой традицией, никакой социальной практикой. Очевидно, что это связано с глобальным характером общественных сдвигов, произошедших в стране за последние двадцать лет. Средний класс — явление беспочвенное и неопределенное.
На этом поле открывается интереснейшая проблематика, которую сам Сенчин, как мне кажется, несколько просмотрел. Экзистенциальная пустота, ужас обыденности, отображаемые Сенчиным, имеют чересчур уж общий, типичный характер. При всем тяготении к номинализму его проза глуха к человеку как таковому. Сенчин не доходит до личностного уровня. Прорыва в глубину не происходит, мы остаемся на поверхности. Сенчин фиксирует растущую бессмыслицу, отсутствие внятных ориентиров, кроме собственного материального обогащения; фиксирует человеческую мелочность и обиду на жизнь, глупость и жестокость. И с этим оставляет своего героя — зажатого в угол, в его темной квартире. С этим же он оставляет и читателя. И видимо, с этим же остается сам. Намеков на преодоление наличной ситуации — почти никаких. Кроме разве что одного — герой начинает писать, то есть пытается осознать себя. Это вполне можно принять за скрытый манифест Сенчина — призыв начать думать и учиться отвечать перед самим собой за свою жизнь. Вот только общая его тональность остается такой беспросветной, что невольно возникают сомнения: не поздно ли начинать?
Александр ЖУРОВ
Пейзаж, в котором нет меня
Г л е б Ш у л ь п я к о в. Письма Якубу. М., «Время», 2012. 80 стр. (Поэтическая библиотека).
Тексты, составившие третий поэтический сборник Глеба Шульпякова, по давнему обыкновению автора, внешне представляют собой в основном акты словесного освоения пространства. Ритмическое проговаривание взаимодействия с ним прохожего-наблюдателя, вписывание его в общие с человеком — и человеком задаваемые — ритмы. Автор проводит читателя по некоторым опорным пунктам своих странствий. Москва, Стамбул, Венеция, Марракеш (о котором одно из ключевых стихотворных повествований Шульпякова — «Джема аль-Фна», о странной утрате и еще более странном обретении собственного «я») и — на равных правах с этими большими, перенасыщенными историей центрами цивилизации, — деревня в русской глуши, не названная даже по имени, находящаяся в принципиальной удаленности от всех цивилизационных событий, — место, уводящее не только из времени, но, кажется, и из самого пространства.
Стоп. Пусть наше внимание задержит на себе слово «уводящее» — и сам жест этого ухода.
Дело в том, что главная черта отношения Шульпякова со всеми проживаемыми пространствами и обстоятельствами, сквозная тема этого проживания — дистанция между ними и автором. Непринадлежность. Род отсутствия.
Это тем более неожиданно, что шульпяковские тексты вообще, как давно могли заметить читатели, отличаются редкостно разнообразной географией. В этом отношении, думается, вполне могут быть поставлены в один, и вполне непрерывный, ряд его стихи и проза, притом и художественная, как (несомненно, составляющие трилогию) романы «Книга Синана», «Цунами» и «Фес», и эссеистика, составившая сборники «Персона Grappa», «Общество любителей Агаты Кристи», совсем недавно вышедшую «Книгу путевой прозы» — «Город Ё», и, наконец, очень характерные для Шульпякова переходные формы между стихом и прозой, которые он числит по ведомству стиха и публикует в стихотворных сборниках («Искусство поэзии», «Джема аль-Фна», «Случай в Стамбуле», «Ёлка на Манежной» и давшее название представляемой книге «Письмо Якубу»). Все это, сдается мне, — один большой, довольно цельный и весьма последовательный проект. Не важно даже, в какой степени он «умышлен» — насколько намеренно выстроен автором и насколько им осознается. Важно, что этот проект направляется одним главным чувством и обнаруживает на разных своих участках общие черты. Согласитесь, не каждому удается уместить в пределах своей биографии Узбекистан и Ульяновск, «счастливую деревню» бог знает в какой глубине нашего отечества и города Индии, Тамань и Марокко, Камбоджу и Барнаул, Кемерово и Иран… Впрочем, как еще справиться с такой разнородностью, как не растерять ее и самому не потеряться в ней, если не изобрести для нее, хотя бы нащупать, общий, все в себя втягивающий проект? Шульпяков — нащупал; а может быть, что вернее, — спроецировал на все случившееся с ним разнообразие собственное изначальное душевное устройство, давние, «допространственные» экзистенциальные задачи, и пространства стали работать на решение этих задач. Как оно, впрочем, всегда бывает с пространствами: они неизменно работают на те задачи, которые мы перед ними ставим.