Дух сокрушающийся не есть дух сокрушенный, а даже наоборот — это дух созидающий; созидающий для отчаяния своего те самые обители, в которых отчаяние лишается эстетически бесплодной унылости, безысходности, слепой и тупой безнадежности...
Поэту грозит одиночество. Муза его тоскует по читателю, сознание которого переживает некую встречную опророчествованность самим своим сокрушанием, и, стало быть, остро чувствует глубокую взволнованность поэта, слышит слегка срывающиеся от волнения интонации, слышит голос, который поет о чем-то таком, на что не падают капли дождя, не ложатся снежинки, что обращено к духу сокрушающемуся, переселившемуся на самую свою глубокую глубину, в самые свои катакомбные тайники, привыкающему к новому для себя состоянию отверженности — с одной стороны; и яростной, отчаянно радостной приверженности — с другой: приверженности к миру отверженных:
За городом, где окликают «сэр»
любого, если есть на нем штаны,
пугает посторонних диспансер,
одетый в панцирь мертвой тишины.
Не думаю, чтобы постороннего пугал какой-то диспансер. Самим этим преувеличением поэт выдает свою собственную сопричастность судьбе диспансера:
Нарколог доктор Хейден Донахью
тех пользует по мере средств и сил,
кто в одиночку истину открыл
в безалкогольном, в общем-то, краю.
И пациенты после процедур
выходят на законный перекур
во дворик между строгих корпусов,
решеткой обнесенный с полюсов.
Прямо скажем, написаны эти стихи прозой. Если не знать, что написаны они поэтом .
Они стоят у внутренней стены,
небрежно подперев ее спиной,
от прошлого вполне отделены
из стеклотары сложенной стеной.
А я, который истин не постиг, поодаль жду, от взглядов пряча взгляд, когда же от зависимости их последней наконец освободят.
Он поджидает их затем, чтобы восстановить оборванные связи, чтобы вернуть их к свободе, из которой их выдернули в диспансере:
Я для того и ошиваюсь тут,
чтоб к ним примкнуть без ведома врача,
когда они на выписку пойдут,
оборванные связи волоча.
(«Посетитель»)
Бессознательно поэт хочет убедиться в том, что они все те же , что отверженности своей они не предали: отверженный ищет себе подобных.
Жан Рембо в арестантской пижаме
умирает у стен на виду
и, мечтая о мальчике Джамми,
мешковину сжимает в бреду.
Тряпка с желчью лежит, как болонка,
под кроватью, хвостом шевеля,
и не скрипнет протез из обломка
сумасшедшего корабля.
Поэт и его подстерегает. Как говорил Черт Ивана Карамазова, любивший подстерегать отшельников: «Весь мир и миры забудешь, а к одному этакому прилепишься, потому что бриллиант-то уж очень драгоценен » [2] .
Он мечтает о мальчике Джамми,
о сухой абиссинской жаре,
а к нему со Святыми Дарами
подступает месье ле кюре!
Жан Рембо умирает в Марселе,
под рукой — неотзывчив и дрябл,
посадив на бродячие мели
направлявшийся к дому корабль.
(«Африканец»)
Сливкину не до читателя. Он открывает мир самоотвергающихся настолько самоотверженно, что читатель невольно чувствует себя лишним.
Куда ж нам плыть без мыслей мрачных,
их не оставить на потом!
Повисли паруса на мачтах,
как выморочное пальто.
Команда по привычке ропщет
на непечатном языке.