клюв уткнется средь водорослей...
Но и дальше река без усилья
потащила свалявшийся ком,
а голландская мельница — крылья
с той же скоростью в небе пустом.
В чем тут поэзия? А все в том же — в воспевании гибели цивилизации, культуры, а вместе с нею и самого смысла жизни.
Там над Шельдой и Маасом с дамбы
часовые взирают на Рур,
чтоб не свесились курочки рябы
меж утрехтских ощипанных кур.
Роттердаму привиделся через
толмача неразгаданный сон,
будто, коршуну в шею прицелясь,
невзначай промахнулся Гвидон.
(«Элегия»)
Не так ли и цивилизация, целясь в коршуна, убивает лебедя?
Во второй книге Сливкина («Аллея дважды сгинувших героев», СПб., 1992) есть стихотворение о Гамлете, которое, будучи перепечатанным в рецензируемой книге, как мне сначала показалось, было испорчено поэтом.
Я напьюсь из губ Гекубы
и сиротства и вдовства
мира, в коем все на убыль:
месяц, родина, листва.
Шумно в парке у запруды —
рубят веслами наяд.
Остужает грудь Гертруды
осторожной страсти яд.
В камышах пошла водиться
мелочовая плотва,
не расплачется водица,
что Офелия мертва.
Признак жизни из тумана
вышел, ножны наклоня...
Вы, четыре капитана,
отженитесь от меня!
(«Мысли принца»)
Вульгарное «отженитесь», которого не было в первой редакции стихотворения, мне показалось гибелью стиха. Но теперь я думаю, что в контексте новой книги это «отженитесь» звучит удивительно уместно : старославянский глагол, встречающийся в древнерусских заговорах («Отженись, нечистая сила!»), здесь становится едва ли не эквивалентом выражения из современного британского сленга (bugger off — приблизительно можно перевести: «уйди», «отвали»). Как и умерший от птичьего гриппа лебедь («Элегия»), принц, от имени которого говорит поэт, подвергся коррозии времени, субстанциально преобразился. Как мы помним, отец принца тоже умер от «птичьего гриппа», то есть от жестокости — от известной болезни цивилизации, но на этот раз не он — не «призрак жизни», — а ее признак , ее здоровое пошлое начало, не подверженное никаким болезням в силу изначальной своей гнилости, вышло и пригласило умершего воскреснуть.
Впрочем, и это ничего бы не изменило. И Бог у Сливкина умирает прямо на наших глазах. Умирает вполне достойно, да к тому же без всякого страдания, ибо против очевидности не попрешь.
Лопастями пропеллер молотит,
агрегату грозит перегрев:
Бог летит над землей в самолете
и глядит на знакомый рельеф.
Сам сидит в пассажирском отсеке,
хорошо Eму видно отсель,
как живут там внизу человеки,
где какая легла параллель.
Но чем дольше Он смотрит на эту
землю (все же неделя труда!),
тем ясней понимает, что нету
и не будет Его никогда.
А в тревожной кабине пилота,
проходя по приборам туман,
пожилой командир самолета,
чтоб там ни было, всё капитан.
(«Не пионерская песенка»)
Вместо отчаяния и тоски о закосневшем мире — тут веселое мужество и надежда. Бытие к смерти, столь заметное в этой книге Сливкина, иногда вдруг «притормаживает»; жизнь как бы задумывается над своей загадочной, а подчас и довольно причудливой привлекательностью.
Над овощной оранжереей
удешевлённого продмага
на юге Рио-де-Жанейро
или окраине Чикаго
пакет из полиэтилена
парил, как птица Цеппелина...
И, удаляясь постепенно,
душа одежку нацепила.
Небес холодная свобода
была ей меньшая награда,
чем цепи углеводорода
алифатического ряда.
(«Пакет из полиэтилена»)