«Может пройти несколько месяцев и даже лет, прежде чем материал станет драматургией. Собирание пьесы из реальных пазлов-историй происходит до тех пор, пока благодаря компиляции не возникает некий люфт — зазор между документом и художественным произведением. В итоге получается невидимая, делающая пьесу философская надстройка — не изменяющая документальный текст, не проговариваемая „в лоб”, а витающая, атмосферная — вот что интересно и дорого в документальном театре. Иногда на такую работу уходит несколько лет. Скажем, некоторые пьесы я писала по два-три года: у меня никак не возникал „щелчок” отрыва от просто документа. В удачных работах — я имею в виду не только моих — этот отрыв происходит, в неудачных остается интервью в чистом виде».
Составитель Андрей Василевский
«Арион», «Вестник аналитики», «Вопросы истории», «Знамя», «Звезда», «Иностранная литература», «История», «Итоги», «Новая Польша», «Русский репортер»
Ольга Андреева. Ольга Седакова: «Можно жить дальше…» — «Русский репортер», 2012, № 13 (242) <http://www.rusrep.ru>.
Под крупным названием-цитатой — крупное разъяснение: «Во что верит и на что надеется главный поэт страны». А я и не знал, кто у нас «главный». Думал себе простодушно, памятуя Бродского, анализирующего в докфильме («Поэт о поэтах», 1992) стереотипы авторитарного отечественного мышления, сиречь читающей публики, что главный всё еще — Пушкин («один государь, один поэт!»). Тут, кстати, есть и о Бродском.
« — Принято утверждать, что вы — единственный поэт после Бродского.
— Я думаю, что и перед! — невинно поднимает брови Седакова. — Я не очень люблю Бродского. Он же такой закрывающий поэт. А оснований для такого закрывания у него не очень много. Нужна новизна, но новизна неформальная. Он все время говорил про язык, а дело, конечно, не в языке. Дело в том, чтобы было что сказать. А он все время повторял: „Мне нечего сказать”. У меня портится настроение, когда я его читаю.
— Что должны давать стихи?
— Знаете, мне недавно написали два человека, которых одно и то же мое стихотворение — „Ангел Реймса” — спасло от самоубийства. Один из них живет в Италии, другой — в Швейцарии. Они читали эти стихи в переводе. Появился мир несчастных молодых людей, которые не понимают, зачем жить. Им совсем нечего делать: все кажется никчемным — цивилизация ничего не предлагает сама по себе. С одной девочкой, которая хотела покончить с собой и после „Ангела Реймса” раздумала, мы даже поговорили».
Теперь понятно. Значит: «Сретенье», «Я входил вместо дикого зверя в клетку», «Рождественская звезда», «Римские элегии», «Дождь в августе», «Presepio»… и вот это, как его… «Корнелию Долабелле» («…Ни тебе в безрукавке, ни мне в полушубке. Я / знаю, что говорю, сбивая из букв когорту, / чтобы в каре веков вклинилась их свинья! / И мрамор сужает мою аорту»), — написал какой-то совсем другой Бродский.
Кроме того, эти жалкие стишки так никого и не спасли.
Еще цитата: «Сейчас, когда церковь стала легализованной частью общей жизни, в нее вошло все то, что было до этого в обществе. Она вобрала в себя людей, которые читают молитвы, а в голове у них материя, борьба классов, — какой-то ужас. Христианское или человечное движение чаще увидишь не в церкви, а просто в жизни. Значит, человек не погиб».
Действительно, ну чего там, в церкви, смотреть? На кого? На этих, с позволения сказать, «людей», «читающих молитвы»? Православный человек говорит. Доктор богословия говорит. Главный поэт страны. Знает, что говорит.
Алла Астахова. Ликвидатор. — «Итоги», 2012, № 17 (828) <http://www.itogi.ru> .
Разговор с руководителем Лаборатории проблем Чернобыля, доктором физико-математических наук Александром Александровичем Боровым. Он работал в Чернобыле с 1986 по 2003 г. С 1989 по 1990 г. с ним там работали жена и сын. В 2001 г. американские журналисты включили его в список 20 живущих «действительных героев». Он не только руководил работами, но и провел многие сотни часов в объекте «Укрытие».
«В Чернобыле требовался опыт, доведенный до автоматизма. В голове щелкает некий счетчик — тут ты должен спрятаться за колонну, здесь пригнуться, чтобы схватить меньше рентген и при этом сделать дело. Однажды молодые солдаты, которых я все время ругал за неосторожность, огрызнулись — пойдите и попробуйте набрать меньшую дозу радиации. Я пошел и набрал меньше, хотя тогда мне было уже под 50 и двигался я не так быстро.