У роз не шипы, а штыки на стебле стальном.
Но Петя думает: лунные люди — это наверняка
ожившие наши игрушки, наши любимые, те,
что послушны, не плачут из-за каждого пустяка,
маршируют рядами, подчиняясь любой мечте.
И это не суеверие, не какая-то мистика,
это порядок, возможный лишь на большой высоте.
Огонь облегчает фантазию. А в дальнем крыле дворца
Екатерина мучится родами. Сын или дочь?
Все равно, Петра тут не выставишь, как отца:
два года не прикасался. Лишь пламя может помочь.
Пока не родится младенец, дом не должен сгореть до конца,
пока младенца не спеленают и не вынесут прочь.
Камердинер молится: пусть она побыстрее родит!
Пусть дом подольше горит, пусть искры взлетают ввысь!
Господь, простри над несчастной Катей огненный щит!
Гори-гори ясно, дом, гори, но не торопись.
Екатерина рожает, пламя стихает, дерево, догорая, трещит.
Петр мочится на головешку, как брюссельский манекейн-писс.
* *
*
Снится Катерине убиенный Петр,
в камзоле гольштинском, выпрямлен и бодр.
Стоит, топочет ножкой, просит: “Кать, а Кать,
пошли оловянного солдатика искать!
Как душили меня, так во время смертных мук
выпал тот солдатик у меня из рук.
Красивый солдатик, в треуголке, в парике,
косичка сзади, сабелька в руке.
Он лежит в траве, я лежу в гробу,
оба мы не жалуемся на судьбу.
Ты лежишь в кровати, рядом — фаворит
тяжко дышит в ухо, радости дарит.
Любимцы твои, убивцы мои,
я лежу в забвении, в забытьи.
А ты при полной памяти, Кать, а Кать,
пошли оловянного солдатика искать!”
Былое и выдумки
Винер Юлия родилась в Москве, закончила сценарное отделение ВГИКа. Прозаик, поэт. С 1971 года живет в Израиле. Постоянный автор “Нового мира”.
Я хотела бы похвастаться, что в раннем детстве встречалась с разными известными людьми, но на самом деле хвастаться нечем. Я была тогда слишком мала и едва помню те времена и этих людей. Мельчайшие крохи этих воспоминаний не имели бы вообще никакой ценности, будь они о ком-либо другом, не о них. Да и так я не уверена, что они чего-то стоят. Однако один хороший поэт говорит мне, что и эти крохи представляют какой-то интерес и что их следует зафиксировать на бумаге. Не знаю. Боюсь, что процент сочинительства и украшательства, обычных в таких случаях, может перевесить ценность мелких этих осколков памяти. Однако не мне судить.
Чистополь, война (Вторая мировая, разумеется). Я в эвакуации, живу в детском доме. Меня отпустили в гости к дедушке. Дедушка, еврейский писатель Ноах Лурье, арестованный в тридцать седьмом и чудом выпущенный в тридцать девятом без права проживания в больших городах, поселился в избушке на окраине, и визиты к нему — единственные просветы в моей тоскливой и полуголодной детдомовской жизни. У дедушки мне дают “пирожное” — кусочек хлеба, намазанный топленым маслом, а сверху медом, и кружок мороженого молока. Так хранили там молоко: замораживали в блюдцах, затем блюдца снимали, а полученные кружк и молочного льда складывали стопками в глубоких ледниках.
Я дорожу каждой минутой этих кратких визитов. И вот — я пришла к дедушке, а там сидит какая-то чужая женщина. Она не понравилась мне с первого взгляда. И даже испугала. От нее неслась ощутимая волна неприкаянности, подавленности, отчаяния. Я и сама была тогда придавленная и несчастная, и ее присутствие подействовало сильно и тягостно. Сразу захотелось плакать, вспомнилась мама, которой нет рядом, и папа, которого уже нет совсем. А хуже всего — она отнимала у меня дедушку, он разговаривал с нею и совсем не занимался мной. Женщина тоже не обращала на меня внимания — и к лежавшему перед ней угощению (явно приготовили для меня, а теперь отдали ей?) даже не прикасалась. Я очень хотела, чтобы она ушла, и, кажется, даже сказала ей что-то в этом роде. Кто она — я не знала и не хотела знать. Главное — чтоб ушла поскорей.