— Ну, я с вами не могу согласиться. Мы к этому вопросу всегда относились иначе, чем русские.
— Мы? — удивилась я. — Кто это?
— Я имею в виду, польские аристократы. Они ведь евреев в свою страну сами позвали и все права дали.
— А вы польский аристократ? Верно, фамилия у вас типично польская...
Домбровский был человек недемонстративный и в личном общении скромный, поэтому ответил с некоторой запинкой:
— Да нет, сам я, конечно, обыкновенный русский. Но род наш польский, аристократический и очень древний.
— Древние-то, положим, все человеческие рода...
— Конечно, но большинство людей рода своего не помнит и не знает. А в нашей семье из поколения в поколение передавалась реликвия, доказывающая древность нашего рода. Теперь она у меня, и я ею очень дорожу.
— И что это?
— Старая-престарая, бог знает какого века, грубая оловянная ложка с выгравированным на ручке именем моего пращура.
— И как его звали?
— Имя очень древнее, еще, видимо, языческое славянское, теперь его поляки совсем не употребляют, хотя оно, по-моему, очень красивое. Моего прапрапра звали Гедалья.
От неожиданности я чуть не прыснула. Моих еврейских познаний к тому времени уже хватало, чтобы понять, какое это языческое славянское имя. Но я сдержалась.
— А вы уверены, что эта ложка действительно принадлежала вашему пращуру?
— Абсолютно. Она неуклонно передавалась от отца к сыну, были даже записи.
— Тогда, милый Домбровский, ваше отношение к еврейскому вопросу приобретает совершенно иной аспект. Ваш предок был, видимо, правоверным евреем. И жена его, конечно, тоже была еврейка.
— Да вы что? С какой стати?
— Гедалья — библейское имя, характернейшее еврейское, весьма в те времена распространенное. Поляк такого имени носить не мог. Вот когда польские аристократы евреев к себе позвали, тогда и появился в Польше ваш предок Гедалья.
— Но на ложке есть герб! Евреи ведь не бывали в Польше дворянами и у них не было гербов!
— А какой там герб? Что изображено?
— Ну там рыбы и всякие значки. Они сильно стерлись, но, наверное, греческие буквы. Типично христианская символика.
Это слегка поставило меня в тупик. Я тогда не знала, что рыбы — типично еврейская символика тоже, и не вспомнила, что поляки-то католики, при чем тут греческие буквы. Впрочем, и на это нашелся ответ:
— Ну так, может, он был выкрест. Хотя нет, если бы выкрест, он поменял бы имя на христианское.
— Да нет, вряд ли, вряд ли, — с легким нетерпением проговорил Домбровский, — если бы что-то такое было, я бы знал. Да бог с ним. Это в вас говорит запал неофита — везде евреи чудятся. Вот лучше послушайте, мне вчера звонил такой-то, и знаете, что он мне сказал? Позавчера в ресторане клуба писателей... — И он начал рассказывать про очередной писательский скандал. Это было неинтересно мне, но я отчетливо почувствовала, что мои слова вызвали у собеседника некоторое недовольство, и больше в этот раз еврейских разговоров не заводила.
Вернувшись с прогулки, мы зашли в маленькую гостиную, где, среди прочих, сидел литератор, носивший характерно русское имя и фамилию, хотя на самом деле звали его совершенно иначе. Возможно, он был известен и своими писаниями, но в основном тем, как прилежно он пасся при Литфонде, что и побудило кого-то наградить его прелестным прозвищем: “Вскормленный Литфондом Арон молодой” (еще он был известен тем, что неуклонно дарил своим вниманием любую не совсем старую женщину. Как-то раз за общим столом я пожаловалась на усталость и сонливость. “Пойдем поспим? — немедленно встрепенулся он. А получив отказ, укоризненно заметил: — Нет, не француженка вы, Юля, не француженка”).
Так вот, войдя в эту гостиную, Домбровский глянул на сидевших в ней и сказал мне:
— Что же, я, получается, вроде Арона молодого? Под чужой личиной?
Довольная, что разговор наш все-таки занозил душу, я с жаром возразила:
— Ну что вы! Ничего общего! Вы же не могли знать. И потом, если и есть в вас эта кровь, то так мало, было это так давно и далеко, что уже неважно.