высовывается из окна
с земли пищит домофон
из подъезда выходит панк
вдали инкассаторская машина
то ли привезли увезли
то ли грабят сбербанк
кто-то кричит:
мужчина!
горит
путевка в египет
но лучше на крит
рустам
обещает маше
любовь до гроба
и левый правому говорит:
я с тобой
в одну яму не лягу
но лягут оба
Надя
зло и добро рифмуются как ботинки и полуботинки
изнасиловали но не убили вот и добро
девочка надя покушай тартинки
или пиццу <Сб а рро а не Сбарр о >
девочка надя чего ж ты не рада
завтра с утра на работу
девочка надя чего тебе надо
— я хочу Барона Субботу
* *
* кудри — кольца! кудри — змейки!
с мрачным спутником своим!
бенедиктов! бенедиктов!
а белинский был не прав
не смиряйся, бенедиктов
я смирился, говорит
просыпайся, бенедиктов
отвечает: не проснусь
* *
* ангел пролетает
над заброшенными огородами
заросшими городами
уходящими в землю народами
ангелу чудится
всех во грехе упертых
массовое самоубийство
после воскресения мертвых
вряд ли возможное
если глядеть отсюда
такие накладки
противны природе чуда
то ли хранитель то ли гонец летучий
спрашивает:
Господи?
на всякий пожарный случай
Старый дом
Долгопят Елена Олеговна родилась в Муроме Владимирской области. Закончила сценарный факультет ВГИКа. Печаталась в журналах “Новый мир”, “Знамя”, “Дружба народов” и др. Живет в Подмосковье.
Вроде бы она входит в дом, где родилась. И никто не замечает, что она старая, неловкая, что ей сорок шесть лет, и волосы крашеные, и морщины уже в углах губ. Ей сорок шесть, а они все из прошлого, из времени, когда она была девочкой, ребенком, который в ней живет, но никому не видим.
Они все сидят за столом, и она садится, и начинается их обычный разговор, обычный для того прошлого, которое, когда оглянешься на свою жизнь, кажется самым важным. Единственно верным — так и хочется сказать. Самое удивительное, они не видят, что она не девочка, говорят с ней как с девочкой, что-то об уроках, о косичках, что надо переплести. Видят косички, которых нет. Она пробует волосы — нет косичек.
На отрывном календаре 9 сентября 1975 года, брату пятнадцать лет, ей одиннадцать, матери тридцать шесть, а она, настоящая, сегодняшняя, старше матери на десять. Брат говорит, что в девятый класс не пойдет, что они с Витькой уедут в Горький, поступят в техникум. Она помнит, что брата уже нет на свете. И матери нет. А она есть. Берет чашку и отпивает чай, который мать ей только что налила. Дверь хлопает в терраске. Мать удивляется: кто там? Брат встает со словами: я посмотрю. Она просыпается.
Где-то. В какой-то утробе, пещере, в темной норе. От хлопка двери.
За ветровым стеклом горит фонарь, освещает тротуар, крыльцо ночного магазина. Она в автобусе. Ночь, пассажиры спят, водителя нет, он вышел только что, хлопнул дверью, и она проснулась в душном автобусном чреве. На черном асфальте золотой лист с ржавыми краями, хотя золото не ржавеет, золото вечно, оно не стареет, время ничего с ним не может сделать, золотое кольцо у нее на пальце как будто выпало из времени, она стареет, а кольцо нет, и если ее с ним похоронят, она растворится в земле, а оно нет. Какой-то есть в этом жуткий смысл для человека.