Вернемся к книге. Вторая ее половина, после условного «больничного цикла» — это, в основном, протяженные монологи-размышления, насыщенные самой разнообразной и сложной, часто зооморфной символикой. Здесь вспоминаются уже не только Тарковский и Ольга Седакова, но и Заболоцкий с его антропоморфными зверьми и торжеством земледелия: o:p/
o:p /o:p
Я хотела бы знать, называя o:p/
окружающий мир по частям, o:p/
где скрывается птица кривая o:p/
и олень саблезубый мой. Нам o:p/
предстоит чудесами заняться, o:p/
из шиповника выйти в крови o:p/
или в венчиках розовых, чтобы смеяться, o:p/
а потом сколько хочешь — живи. o:p/
o:p /o:p
Или: o:p/
o:p /o:p
О, этот возраст! Ты еще дошкольник, o:p/
тебя подводят к самой кромке леса, o:p/
потом толкают и бегут назад, o:p/
и ты стоишь без словаря лесного o:p/
и называешь заново траву, o:p/
кузнечика, невидимую птицу, o:p/
чудовище за спутанной листвой… o:p/
o:p /o:p
Голос становится тише и глуше, меньше надрыва, больше спокойной мудрости. Но еще раз, перед самым концом книги, мы услышим в небе печальный и непонятный звук как будто лопнувшей струны: o:p/
o:p /o:p
Пчела Паганини не жалит, не умирает. o:p/
О, кто с тобой, милая, в игры в потемках играет? o:p/
О, кто тебя трогает, слушает, душит, целует? o:p/
О, кто твои пальчики тонкие любит, балует? o:p/
o:p /o:p
.................................................. o:p/
Я всех бы жуков своих, бабочек ломких, стрекоз, o:p/
цветов разноцветные головы без колебаний — o:p/
и порвана нитка невидимых радужных слез — o:p/
отдать бы могла, но ведь ей не угодна любая — o:p/
от сердца — ревнивая жертва, не надо ей слез, o:p/
а только за пальчик кусать и вытягивать душу… o:p/
o:p /o:p
В этой книге живет поэзия в больших дозах. А поэзия не соглашается на «любую жертву». Ей даже наших слез не нужно. Только — вытягивать душу. o:p/
o:p /o:p
<![if !supportFootnotes]>
<![endif]>
<![if !supportFootnotes]>[1]<![endif]> 4 Розанов В. В. «Опавшие листья». Запись от 21 апреля. СПб., 2012, стр. 112. o:p/
o:p /o:p
Айзенберг Михаил. Полоска света. — «Знамя», 2011, № 2. o:p/
<![if !supportFootnotes]>[2]<![endif]> Погорелая Елена. Три грани лирики. О том, как Мандельштам Марии Марковой соломинку протянул. — «НГ Ex Libris», 2012, 27 сентября. o:p/
o:p /o:p
Заполняя пустоту
o:p /o:p
Майя Кучерская. Тётя Мотя. М., «Астрель», 2012, 512 стр. («Проза: женский род») o:p/
o:p /o:p
Майя Кучерская написала роман о любви <![if !supportFootnotes]>[1]<![endif]> . Не «про любовь», а именно о любви. Именно любовью автор последовательно проверяет каждого героя, причем любовью в разных ее обличьях: увлечением, страстью, семейной привязанностью. o:p/
Итак: главная героиня — Марина, или Матреша, Мотя, как звал ее в детстве отец, бросивший семью, когда дочери было всего два года, — бывшая учительница литературы, а ныне корректор в газете, замужем за программистом Колей, но отношения между супругами трудно назвать идиллическими — отчуждение возникло вскоре после свадьбы и с тех пор все растет. Поэтому когда в жизни Марины появляется внимательный, тонкий, умный и романтичный Ланин (коллега, более того — начальник героини), она бросается в новые отношения, видя в них — настоящее, то, чего до сих пор была лишена. o:p/
Тётя Мотя проверяется автором четырежды: любовью к словам, Коле, Ланину и пятилетнему сыну Артему (или, как называет его героиня, Тёплому). Чувство к словам едва ли не самое сильное и чистое в жизни Марины. Слово — связь всего со всем: «…от каждого слова тянулись антенны, росли еле различимые усики, которыми оно связывалось с соседями по предложению, тексту, книге, эпохе, веку, подавая собственные позывные, подхватывая, расшифровывая чужие». Она подсознательно мечтает о таких же прочных связях между родными людьми, но с Колей — не выходит, отдаление все ощутимей, взаимная усталость все сильней. Она и в Ланина влюбляется сначала именно через тексты его путевых заметок, чувствуя в них жизнь на общем фоне мертвых газетных слов. Потом уже начинается настоящий роман, и вот с Ланиным, кажется Марине сначала, получается — подавая собственные позывные, подхватывая, расшифровывая чужие: жизнь обретает полноту, близость достигает абсолюта и стремится к полному единению. Но постепенно выясняется, что люди и слова все-таки подчиняются разным законам: столько и в этих отношениях надуманности, измысленности. И прочная, взаимная связь оказывается возможна лишь с одним человеком, более того, он нуждается в ней даже больше Марины — это Тёплый, мальчик, который, любя всех вокруг, словно просит ответной любви для себя. Но она отчего-то бежит этой сверхблизости, сторонится, нарочно отдаляясь от сына, даже будучи рядом с ним, точно чувствуя себя хорошо в окружении мертвых слов, пугается — живого и тепло го. o:p/