Пристрастий своих Экштут не скрывает, полагая правильным именно европейское, либерально-рыночное устройство общества. И главную беду видит в том, что в свое время русская интеллигенция отшатнулась от подлинных буржуазных ценностей, приняв за них жажду наживы и безжалостность к ближнему. Впрочем, вину за это он во многом возлагает на Николаевскую эпоху, когда и зародилось великое противостояние власти и общества, а точнее — образованного слоя, вписавшегося в государственную бюрократию, и все растущей массы людей с дипломами, не имеющей никакой возможности влиять на принятие решений. Положение изменилось после великих реформ Александра II, но последний шанс сдвинуться в сторону настоящего буржуазного либерализма был упущен поколением раньше, когда на руинах разоряющегося дворянства, разваливающейся крепостнической экономики росли те, кого позже назовут интеллигенцией. В итоге «русское образованное общество дорого заплатило и за свое нежелание вступать в диалог с властью, и за свое отторжение капиталистических реалий». o:p/
Книга вышла в серии «Повседневная жизнь», но подробностей быта в ней не так уж много, главная ее тема, пожалуй, — повседневный образ мысли, который Экштут рассматривает на не самых стандартных примерах — таких, как польский вопрос (в книге подробно анализируется трансформация отношения общества к польским восстаниям — в 1831 и 1863 годах оно было различным), эмансипация женщин, ставшая настоящей сексуальной революцией, колониальная экспансия, отношение к истории и действиям русской армии. o:p/
o:p /o:p
Александр Пыжиков. Грани русского раскола. Заметки о нашей истории от XVII века до 1917 года. М., «Древлехранилище», 2013, 646 стр. o:p/
Чтобы увидеть русскую историю XIX века в необычном фокусе, требуется некоторое усилие. Слишком уж трудно отвлечься от привычной схемы, в которой силы прогресса, сиречь революционеры, вели неустанную борьбу с цепляющимся за прошлое самодержавием. Александру Пыжикову это удалось — и привело, прямо скажем, к нетривиальным выводам. o:p/
Ключевая точка русской истории, согласно концепции автора, — церковный раскол, приведший к тому, что в России «образовались два социума с различной социальной и культурной идентификацией». Вряд ли кто станет с этим спорить, однако до сих пор принято было считать, что в итоге православные в массе своей приняли реформу Никона, а роль старообрядцев была незначительной. Пыжиков утверждает ровно противоположное, показывая, что немало православных лишь сделали вид, будто приняли реформу, на деле оставшись верным старине. Фактически старообрядцам удалось создать мощнейшие теневые структуры, пронизывающие едва ли не все слои общества, причем особенно влиятельными они стали в конце XVIII — XIX веке. В книге подробно исследуется феномен внезапного, из ниоткуда, появления купцов-миллионеров и старообрядческой модели капитализма, основанной на принципе «твоя собственность есть собственность твоей веры». Тут и в самом деле много удивительного — еще современники отмечали, что громадные средства внезапно оказывались в руках людей, прежде «занимавшихся разве что мелкой торгово-кустарной деятельностью». Пыжиков полагает, что на самом деле эти старообрядцы-нувориши были не столько удачливыми предпринимателями, сколько управленцами, которых «община наделила соответствующими полномочиями». И работали они не на себя, а ради «противостояния никонианскому миру». Деньги же находились в распоряжении общины, и вся экономика староверия была основана на общинном кредите, причем огромные средства зачастую ссужались без оформления каких-либо бумаг, на основе устной договоренности. Рассматривая движение старообрядческих капиталов в XIX столетии, семейные и политические связи старообрядцев, Пыжиков приходит к выводу, что противостояние властей и приверженцев старой веры не прекращалось вплоть до первой русской революции, причем давление правительства вело к радикализации части влиятельных старообрядцев. Так, старообрядческий капитал сыграл немалую роль в организации вооруженного восстания в Москве в декабре 1905 года. А если учесть, что народные массы пронизывали староверческие толки и согласия, для которых сама идея частной собственности выглядела странной, становится понятным, почему коммунистическая идея не встретила в народе серьезного сопротивления. o:p/