То, что называют мультикультурализмом, стало “педагогической и американской трагедией” (Ирвинг Кристол). Развязка должна наступить уже в следующем веке. Считают, что лет через двадцать — тридцать белые европейского корня станут в Америке меньшинством, то есть в этническом смысле она сделается страной третьего мира. Футурологи предсказывают почти неизбежные потрясения на этой почве. Хотя идея всесмешения закусила удила, расовое чувство (у белых) никуда не исчезло, оно только затаилось 1 . И неизбежно скажется, если почувствует себя ущемленным. Sangre y verguenza, как сказал бы Лорка, “кровь и стыд” заговорят. Тем более, что растворенная в крови прапамять несет в себе и начатки культуры 2 . Нельзя подвергать природу чрезмерному насилию. Надо быть выше ее, а это совсем другое дело.
Вот что отличало русскую верхнюю тысячу и чего не хватало и не хватает американцам — она могла сказать о себе: “Нам внятно все”. Мне могут возразить, указав на Генри Джеймса, влюбленного в Европу, или на Генри Лонгфелло, зачарованного индейцами, или на кого-нибудь еще. Но это исключения, не колеблющие правила. Всем своим строем — снизу доверху — американская культура обращена на самое себя (и когда она впускает в себя нечто инородное, то делает это стихийно-бессознательно; так, “черная муза” проникла в американский дом через черный ход). Русские постоянно смотрели в сторону Запада со смешанным чувством, в котором была, между прочим, и зависть, и неуверенность в себе, но зато же и понимали его зачастую лучше его самого. Позиция американцев во многом противоположна. Своим поведением они как бы говорят другим: мы ушли в отрыв от всех вас, и что вы о нас думаете, не столь важно; важнее, что мы о вас думаем, но нам-то думать о вас особенно некогда. Даже пессимистический взгляд на будущее американской цивилизации может оставить незатронутым это чувство самодостаточности и некоторого самодовольства (пример — Марк Твен).
Имея те грамоты на благородство — правду говоря, уже сильно пожелтевшие от времени, — какие мы продолжаем хранить, надо хотя бы попытаться им соответствовать.
К тому же пришло время для более равномерного наполнения понятия “всемирность”. В прошлом веке, говоря “мир”, думали о Европе и лишь “в придачу” к ней об Азии; лишь отдельные “прорывы” в азиатском направлении осуществлял русский ум (начиная, конечно, с Пушкина, особенно с его “Подражаний Корану”). Сейчас Азию надо знать, надо следить за ее превращениями. Ибо превращения эти очень серьезны и могут принести много неожиданного. “Хребты Гиндукуша, вершины Тибета, / Стена Куэнь-Луня дождались рассвета”, только не того, о котором мечтали т.т. советские поэты. И вообще не того, что способен вызвать умиление. Просто есть утренняя полумгла, предваряющая наступление в тамошних краях неведомо какого дня. То, что вырисовывается при ее неверном свете, с точки зрения национальных интересов России суть разноликие угрозы или по меньшей мере вызовы, на которые надо суметь ответить.
И все же не в том состоит “всемирность”, чтобы уметь отвечать на вызовы; скорее уж в том, чтобы самим их кому-то адресовать. Но лучше оставим эту, дуэльную как-никак, терминологию. “Всемирность” произрастает из чувства, что человечество — одна семья, что в корнях все связаны со всеми. Это чувство не следует сталкивать с национальным эгоизмом, как все естественное, имеющим право на существование. Такое столкновение может закончиться обоюдным уроном. “Квартирный вопрос”, теперь уже в масштабе страны, может испортить наш народ (не потому, что становится тесно, — относительная теснота существует лишь в некоторых городах и регионах, в целом же по стране еще куда как свободно, — а потому, что число “гостей” может стать раздражающе большим в сравнении с числом хозяев), отчего пострадают в конечном счете даже эгоистические интересы. Национальная “квартира”, какою мы ее имеем, нуждается в разумной защите. Со своей стороны, чувство “всемирности” не способно побороть национальный эгоизм, но ему должно быть место рядом с ним или, точнее, “над ним”. Без этого чувства народ станет “темным гостем” на земле, а его культура сделается провинциальной — для русских угроза еще худшая, чем даже утрата южных областей.
В аспекте творчества “всемирность” ощущается как потребность, не имеющая и не желающая иметь какого-либо касательства к политическим вопросам. Об этом хорошо сказал Пастернак устами одного из персонажей “Доктора Живаго”: “Загадка жизни, загадка смерти, прелесть гения, прелесть обнажения, это пожалуйста, это мы понимали. А мелкие мировые дрязги вроде перекройки земного шара, это извините, увольте, это не по нашей части”. Если этот долгий разговор в духе “русских мальчиков” (впрочем, и “девочек” тоже), ведущийся из недр по меньшей мере прошлого (через считанные месяцы скажем уже — позапрошлого) века, найдется кому продолжить, если удастся сохранить прежнюю глубину дыхания, тогда у нашей страны появится какое-то будущее и на земном шаре она выделится не только своими размерами.