А политика — гора, которая в этом случае сама придет “к Магомету”.
Традиция без слов. Медленное в русской музыке
ТАТЬЯНА ЧЕРЕДНИЧЕНКО
*
ТРАДИЦИЯ БЕЗ СЛОВ.
МЕДЛЕННОЕ В РУССКОЙ МУЗЫКЕ
Три вводные констатации
Традиция у нас — жупел в квадрате. Свободомыслящая интеллигенция прозревает в ней тоталитаризм — излюбленного идола-врага, без борьбы с которым ей не хватает социальной идентичности. А охранители-патриоты помогают оппонентам в рекогносцировке: защищают традицию с людоедской агрессивностью. Вокруг традиции идет война мифов — респектабельно-маниакального и истерически-дремучего.
2. Выдающийся филолог и историк, один из последних учеников Гегеля Иоганн Густав Дройзен полагал, что “только музыка непосредственно выражает истину времени”, тогда как все остальные свидетельства эпохи — результат толкований, автоматически притягиваемых словами к историческим фактам1.
3. Музыку делают не только звуки, но и паузы. Существует закон значимого отсутствия.
Немузыкальность нашей исторической памяти
и столбняк самоидентификации
Историческая память избирательна. Образ истории всегда ангажирован: сознательно исповедуемыми и бессознательно принятыми ценностями или же прагматически проталкиваемыми оценками2. Они предшествуют отбору и истолкованию фактов3.
Художественное прошлое в нынешнем массовом сознании представлено еще более фрагментарно, чем политическая история. Что не удивительно, если сравнить эфирное время и газетные площади, уделяемые политике-экономике, с одной стороны, и культуре — с другой. Но и тот исторический образ искусства, который лепится профессионалами, дальше от полноты фактов, чем профессионально же очерчиваемая история государств.
Различия обусловлены характером материала. Если факты политической истории — вещь более или менее определенная (даже когда это “деза”, используемая в информационной войне), то каждый факт истории художественной представляет собой множество с размытыми границами4. Область художественно-исторических фактов включает в себя всю “остальную” историю, в том числе и политическую (ср. современное продюсирование с использованием далеких от искусства манков, как-то: походы артистов в гости к президентам, приурочивание концертных программ к визитам зарубежных политических деятелей и т. п.).
Никакой историк искусства не способен учесть все, что имеет отношение к его предмету, поскольку к его предмету имеет отношение все. Учитывает же он то, на что настроила его профессиональная школа и социальная мифология (или жажда альтернативы этим настройкам).
Та или иная конфигурация пустот (как и “густот”) в картине художественной истории сама становится историческим фактом. Не стоит относиться к пробелам истории как к прискорбному дефекту познания, ведь они — часть исторической реальности. Важно задуматься, что именно (и почему) оказалось в зоне умолчания и о чем молчат эти “белые дыры”. Ведь если история искусства парадоксально включает в себя всю историю, то в лакунах малой (художественной) памяти могут обнаружиться большие смыслы.
Музыка — одно из зияний в отечественном литературоцентричном сознании, занятом поисками национальной идеи. Не с периферийностью ли музыки в публично предъявляемой ментальности, включая и научно-культуроведческую5, связана долгоиграющая бесплодность этих поисков? В самом деле: Россия — такая герменевтическая тема, которая неустанно дискутируется, хотя новых истолкований не появляется (с малосущественными вариациями воспроизводятся известные с XIX века клише). Столбняк самоидентификации можно в конце концов понять как идентификационный признак: наша определенность в том, что мы не можем себя определить. Соответственно также в том, почему не можем.