этот вопрос ревнивый
не уставал Тебе повторять я —
глупый, смешной, счастливый.
И отрицал все Твои укоризны
цепким умом уродца.
Жизнь отучает от ревности к жизни
и — другим достается.
* *
*
Вечно ездил по командировкам —
залетел на море только раз.
Десять лет соседкам и золовкам
айвазовский свой дарил рассказ.
Говорил мне: к морю выйти надо,
чтоб увидеть небо наконец —
без ограничения для взгляда...
Десять лет прошли. Прости, отец, —
в сотый раз барахтаясь в пучине,
созерцая новый край земли,
я дозрел: вина всегда на сыне,
если чашу мимо пронесли.
* *
*
У тети Шуры тряслась голова,
а у бабушки не тряслась.
Но тетя Шура еще жива
и трясет головою всласть.
Уж коли так — хоть одна из двух...
А потом останешься ты
гулять под присмотром чужих старух —
до самой темноты.
Старый Новый год
Один и тот же пропойца с носом Деда Мороза
в одну и ту же полночь идет со своим мешком.
В нем тара из-под святого народного средства наркоза.
И я вручаю пропойце свой недопитый флакон.
Несет Дед Мороз подарки с затихшего праздника жизни
себе и себе только, а больше никому,
поскольку некому больше.
И к равнодушной отчизне я вопиять не стану — выпью и снова возьму.
Хургада
Жизнь в африканской пустыне
обнажена до изнанки,
до низведенной богини
у бледных ног иностранки,
до “калаша” полицая,
джипа — нагого до гайки.
И не скрывают лица ни
женщины, ни попрошайки.
И не скрывают мужчины
ни ремесла, ни безделья,
стонов своих — муэдзины,
кальяны — высокомерья...
Видно, таить благостыни —
грех беззаконный
для бедуинов пустыни —
песчаной или бетонной.
* *
*
Твои ногти и ракушки из одного материала.
Перемалываются ракушки в мелкий песок.
Я на пляже следил, как ты молодость теряла,
и найти ее вместе с тобой не мог.
Ничего, ничего — невелика потеря.
Мы не то еще теряли — потеряем еще...
И не стоит по земле ползать, потея
в поисках утраченного, — нам и так хорошо.
Хорошо песок струится, протекая
сквозь пальцы и мгновений живое решето.
Хорошо, что рядом — радость такая! —
море, которое не переплывет никто.
Ложка супа
МИХАИЛ ТАРКОВСКИЙ
*
ЛОЖКА СУПА
Маленькая повесть
Парень-то у меня запился совсем. Пока не пьет, цены нет, а как заусбило — пропади все пропадом. Ой, Господи, та-а-а... Не знай, чё будет, — судорожно опираясь на черный костыль с резиновым набалдашником, говорила соседке тетя Граня, старуха с большим колыхающимся телом, из тех неуклюжих, беспомощных в своей полноте людей, на которых, даже когда они просто сидят, смотреть больно.
Зимой, прислонив костыль к поленнице, она колола листвяжные чурки, оставляя самые сучкастые Парню, долго устанавливала в снегу такую чурку, потом двумя руками поднимала колун за длинное мужицкое топорище и даже не била, а пускала его вниз, и он, бывало, отскакивал от промерзшей древесины, а она снова била и все-таки откалывала в конце концов плоское густо-желтое полено с полукругом красной коры и с отдыхом набирала этих поленьев целую нарточку, которую потом, опираясь на костыль и кособоко припадая на больную ногу, тащила к дому, и по всему двору рядом со следами полозьев тянулся круглый след от костыля. Зять Василий, охотник, живущий с ее дочерью Татьяной на другом конце деревни, приезжал за ней на “Буране” в субботу, и она долго прилаживалась, усаживалась на мерзлом дерматиновом сиденье, причем не верхом, а боком, выставив костыль, охала и, вцепляясь в Василия, вздрагивала на каждом ухабе. У Василия с Татьяной она долго мылась в бане, потом сидела распаренная, малиновая, простоволосая, в рубашке, пока дочь накрывала на стол, а рядом с ней нетвердо топала и глядела заячьими глазенками годовалая внучка Светка.