…Глубокое впечатление производят военные стихи Липкина, впервые собранные все вместе.
Военная лирика, наверное, — из лучшего, что есть в советской поэзии, и это объяснимо: стихотворцам тут можно было не врать, подлинный драматизм вывел на новые рубежи даже скромные дарования, позволил раскрепоститься сильным.
Липкин по самосознанию советским поэтом не был, но искуса «осоветиться», искуса, что «все действительное разумно», поэт, как и большинство его современников, очевидно, все же не избежал: «Пусть лукавил ты с миром, лукавил с толпой, / Говори, почему ты лукавишь с собой? / Почему же всей правды, скажи, почему, / Ты не выскажешь даже себе самому? / Не откроешь себе то, что скрыл ото всех? / Вот он, страшный твой грех, твой губительный грех!» («Беседа», 1942). Война помогла Липкину, как и многим, «открыть себе» правду, ведь внешний враг не так страшен, как внутренний, и воевать, очевидно, не столь тяжко, как трястись ночью в ожиданье ареста. В войну муза Липкина словно рассвободилась, лирическая речь достигла новых регистров, поэт пишет мощно и безоглядно. Потом — в шестидесятые годы — в поэме «Техник-интендант» (которую успела прочитать и оценить Анна Ахматова) он скажет о войне с большой силой 1. Но у стихов, написанных о войне «синхронно», особый замес, закал, особая неостываемость строчек. Одно из лучших здесь — «Воля»: писать в войну о страдании животных — как это пронзительно, как благородно! Когда овцы «окровавлёнными мордочками тычутся в бричку. / Ярость робких животных — это ужасней всего».
Тут особая сила поэзии, которая держится не на строгой рифме и ладном гладком размере, но на энергетике вдохновения — производного сильнейшего впечатления. Текст словно «самореализуется» — без видимого рационального, ремесленного начала. Такие стихи берутся не усилием, а изливаются органично.
В 1947 году Липкин пишет замечательное стихотворение «Тот же признак» (и симптоматично, что эти безакцентно проговариваемые в тексте слова вынесены Липкиным в заголовок). Кажется, стихотворение это — культурно-мировоззренческий манифест поэта, сфокусировавший вышеупомянутое довоенное мирочувствие. А Лев Гумилев мог бы, очевидно, взять его эпиграфом и к своему мировоззрению тоже:
Не знаю, читал ли это стихотворение Николай Заболоцкий, но его поэма «Рубрук в Монголии» (1958) кажется соотносимой с поэтикой и проблематикой этого стихотворения Липкина.
Евразийство не как политическая доктрина, но как творческая картина мира — веская и логичная составная отечественной культуры.
Вообще Липкин, возможно, последний эпик в нашей поэзии, легко укладывающий в стихи историософские мысли. В его сознании и слове иррациональная циклопичность истории упорядочивается до исторической аксиомы. А все потому, что он проанализировал и продумал то, что для многих стихотворцев просто малоинтересный и «темный лес». Они пишут о себе и о том эмпирическом, что соответствует их недостаточно крупным личностям. А Липкин же думает о загадках мира, истории и судьбах народов. Он поэт гораздо б б ольшей мировоззренческой массы. И глубокого осмысления трагедии XX века. Стихотворение «Размышления в Сараеве» (1968) — яркий тому пример: