Панарин вроде бы понимает, что ни на голом меновом отношении, ни на чистом “экономическом человеке” не держится никакое общество, но впадает в нарочитую запальчивость. Впрочем, ломиться в открытые двери — такой же любимый прием мыслителя, как и прорубать их там, где нет прохода.
Момент “дарения” нельзя отмыслить от добросовестного труда, будь он при капитализме или при неолите; и пока действует трудовая этика, в товар будет вложен элемент, никакой стоимостью не определимый. Скажем, та самая “рукопись”, в которой присутствует “вдохновение”, имеет свою товарную стоимость именно благодаря этому добровольному “дарению” поэтом своего дара.
И потом, что за практический резон имеют ностальгические взывания к “добуржуазным” временам неолита с их “открытостью к бытию”, “без восстановления которой нам суждена гибель”, если совершенно непонятно, на какой кривой козе к ней, открытости, можно подъехать. Любитель дефиниций мог бы назвать такую установку кликушеским утопизмом, использующим чревовещательные категории Хайдеггера и сентиментальные — “Коммунистического манифеста”.
А резон — все тот же, идеологический: обличить Запад, этот клубок змей, по всем статьям. Автор движется напролом, не разбирая дороги. Оказывается, “православный архетип” противодействует вредной “иерархической организации социального пространства”, которая мешает предстоять непосредственно “перед лицом Христа” и осуществлять “выход в космос” (!). Но куда подевал автор иерархичность, пронизывающую саму ортодоксальную институцию с ее священноначалием, которое так и именуется “иерархией”? И что такое боготворимый Панариным “космос”, как не иерархически устроенный “порядок” (а другого порядка не бывает)? И что есть Логос, как не устрояющий смысл, то есть “закон”, которому автор противопоставляет “веру”? (“Россию всегда спасал не закон, а вера”, — возвещает он). Но разве это враги, а не союзники? Иначе говоря, нам предлагают “спасаться” на путях космического анархизма, что на деле грозит торжеством “смесительного упрощения”, или энтропии.
Но конкретная мишень БИР — это либерализм, причем не беспочвенный и аномальный сегодняшний, а либерализм классический. Именно им пугает нас Панарин на каждой странице своего манифеста. Однако ограничимся абзацем, где обозначен окончательный, включая личный, разрыв с либералами (хотя на кого конкретно обижен автор, мы так и не узнаем) и дана вроде бы самохарактеристика: “Тех... кто действует в парадигме дарения (то есть единомышленников БИР. — Р. Г. ), они подозревают в социальной невменяемости, в крамольном космизме, в инопланетарной пассионарности”.
Между тем этот самый основополагающий для европейской цивилизации классический либерализм, предаваемый Панариным анафеме, — принцип не только согласный с христианством, но и выросший на его почве.
В качестве образца общественного устройства, альтернативного “безблагодатному... упорядоченному (это плохо! — Р. Г. )” европейскому государству, автор выдвигает “ранний монастырский „социализм” с его отрицанием частной собственности и отказом от всякого имущества”, он ссылается на опыт “космического отшельничества харизматиков, превращающих свои кельи в новую модель общежития”. Но поскольку автор БИР занят устроением светского, а не монашеского общежития, то надо понимать, что в кристаллический остаток у него выпадает все тот же коммунизм. Стоило ли тревожить тени великих предков, святых отцов, когда есть Карл Маркс?
Несмотря на всю психологическую разницу между “политологами патриотического направления” (выражение К. Мяло), разницу между хлестаковщиной и фанатизмом, весь лагерь в целом склоняется к тому же краснознаменному общественному идеалу, весь враждебен либерализму и Западу, а теперь также — и новой России, чтит государственную мощь, какова бы она ни была, одержим масоноискательством, то есть разоблачением заговорщиков (“мировой закулисы”). Эти системообразующие черты не оставляют надежд на то, что из недр данного патриотического направления появится нечто утешительное для России, плодотворное и способное защитить честь страны от ее очернителей.