Куда более существенные сокращения связаны с именем загадочного революционера Акундина, но прежде — о причинах, на мой взгляд, вовсе не цензурных, правки финала с Рощиным. Приступая в 1925 году к переделке романа для советского издания, Толстой еще не решил, куда ему определить Рощина, и на всякий случай смягчил его настроения. Более того, Рощин в следующем романе трилогии как бы превращается в Рощина “берлинского” финала, с репликами пояростнее прежних. В ноябрьских боях юнкеров с большевиками в Москве Рощин “командовал ротой юнкеров, защищая подступы к Никитским воротам. (Именно там обитал в то время сам Толстой и описал события конца 1917 — начала 1918 года в рассказе „Простая душа” и др. — С. Б. ) Со стороны Страстной площади наседал с большевиками Саблин. Рощин знал его по Москве еще гимназистом с голубыми глазами и застенчивым румянцем. Было дико сопоставить юношу из интеллигентной старомосковской семьи и этого остервенелого большевика или левого эсера, — черт их там разберет, — в длинной шинели, с винтовкой <...> „Предать Россию, армию, открыть дорогу немцам, выпустить на волю дикого зверя — вот, значит, за что вы деретесь, господин Саблин!.. Нижним чинам, этой сопатой сволочи, еще простить можно, но вам...” Рощин сам лег за пулеметом <...> и когда опять выскочила из-за дерева тонкая фигура в длинной шинели, полил ее свинцом. Саблин уронил винтовку и сел, схватившись за ляжку около паха”. Зачем Толстому здесь понадобилась фигура Саблина, можно только гадать. Писал эти страницы он в 1927 году, когда Саблин, и впрямь побывавший левым эсером и даже участником июльского мятежа, искупил, так сказать, и пребывал на командных должностях РККА, однако в многочисленных изданиях после 1937 года, когда Саблин был уже репрессирован, его фамилия не исчезает из текста, что было бы малозаметно и совершенно безразлично для читателя. Может быть, все оттого, что не воображаемый бело-красный Рощин, а сам Толстой знал Саблина, и в его “Дневнике” имеются записи: “Вечером короткие атаки большевиков на юнкерские заставы. <...> Командует тверским отрядом Саблин” (октябрь 1917 года) и “У „Бома” встреча с Саблиным. Разговор о военнопленных. Автомобиль” (после 30 марта 1918 года). Я это к тому, что, разглядывая сейчас многочисленные, тысячами исчисляемые поправки, вносимые А. Н. Толстым в свои тексты, не надо заранее объяснять их, разнося по двум графам : за и против, до и после.
Дальше — больше. Рощин в Самаре при большевиках, читая местную газету, “стискивал челюсти. Каждая строчка полосовала, как хлыст. <...> „Поборемся! Отстоим Россию! И накажем... Накажем жестоко... Дайте срок...””
А при расставании с Катей в Ростове? “К черту!.. С вашей любовью... Найдите себе жида... Большевичкба...” Злобы и резкости здесь куда больше, чем в снятых словах два года назад в первой книге. Вполне определенно можно повторить, что правка “рощинской” части этой книги в 1925 году вызвана тем, что писатель не знал еще, кого из двоих героев отправить к белым, а кого — к красным. Первым к большевикам отправился, как известно, Телегин, но вспомним его, Телегина, знаменательную фразу, адресованную большевику Рублеву, упрекнувшему Телегина в нейтральности: “Либо я на Дон уйду... Либо с вами...”
Были, разумеется и план, и подготовительные записи. И все же, принимаясь за очередную главу, Алексей Толстой не слишком отчетливо представлял, куда заворотят его сюжет и персонажи, что так заметно по особой легкости их восприятия, как хорошей сказки. Вполне в духе Дюма он мог писать романы и по-газетному — в номер, как тот же “Восемнадцатый год”, мог играючи переигрывать и перекраивать судьбы и жизни. Крайне показательна для него повесть “Похождения Невзорова, или Ибикус” (1925), герой которой, мелкий петербургский служащий, поднятый ураганом революции, перемещается во времени и пространстве, где каждый шаг сулит лютую гибель, — но герой даже не обожжет крылышек.
Принципиальная редактура коснулась по существу лишь двух линий: Акундин — Бессонов и Жадов со товарищи.
О первой. Выступление Акундина на “Философских вечерах” осталось, как и портрет его. “Человек с шишковатым стриженым черепом, с молодым скуластым и желтым лицом” и таинственной анкетой: “Во всяком случае, фамилия его была не Акундин, приехал он из-за границы и выступал неспроста”.