Галковский назвал антологию по-оруэлловски “Уткоречь”: “В идеале должна была быть создана речь, производимая непосредственно гортанью, без включения мозга. Эта цель отражалась в слове „уткоречь”, означающем „говорить так, как крякает утка”” (“1984”).
...Задолго до “1984” с его “уткоречью”, однако в провидческом предчувствии подмены культуры цивилизацией, Баратынский писал Плетневу: “Дарование есть поручение. Должно исполнить его, несмотря ни на какие препятствия”.
“В поэзии, — утверждал Достоевский, — нужна страсть, нужна ваша идея, и непременно указующий перст, страстно поднятый”.
Злой пародией на два этих творческих положения великих людей является литературная деятельность авторов “Уткоречи”. Да, поручение, но идеологическое: от властей, от “потребителя”. Да, страсть, но имитируемая, наигранная, заемная: идеологически распалить себя и выдать что-нибудь яростное, от чего мурашки бегут по коже. Вот Я. Смеляков грозит, например, в стихотворении “Натали”:
Уйдя — с испугу — в тихость быта,
живя спокойно и тепло,
ты думала, что все забыто
и все травою поросло.
Ан нет:
Детей задумчиво лаская,
старела, как жена и мать...
Напрасный труд, мадам Ланская,
тебе от нас не убежать!
То племя честное и злое,
тот русский нынешний народ
и под могильною землею
тебя отыщет и найдет.
Есть и “указующий перст”, но поднятый не по собственному почину, не в целях утверждения независимой истины, а по партийной указке:
Мы чувствуем зрачки враждебных глаз,
Из-за кордона целящихся в нас.
“Советский строй — ведь это строй души!” — заканчивает свое стихотворение 1951 года Е. Долматовский. По-своему замечательное определение. Советский строй со всей его гулаговской гнилью, лицемерием, нищетой и материалистической догматикой — и есть строй души советского стихотворца.
Настоящее стихотворение — откровение, плод вдохновения. Стихотворные поделки “Уткоречи” — как правило, плоды небескорыстного механического усилия. Здесь все — наигрыш, симуляция. “Книга, — утверждал Пастернак, — есть кубический кусок горячей, дымящейся совести”. Задача поэзии — “это суметь не исказить голоса жизни, звучащего в нас”. Советская же поэзия в массе своей — именно полное, тотальное искажение голоса жизни, чем она бодрей — тем жутче, мертвее. Читаешь — и делается совестно за саму человеческую природу. “Может быть, потому / Мы и мир так особенно любим, / Ну а если уж драка — / Не покажем ни пяток, ни спин, / Знаем мы, что на волчьем, / Даже самом матером зубе / Никогда не ломается / Русский березовый дрын” (И. Тихонов, 1951).
В Отечественную войну, видимо, тема взяла за горло, и возникло немало сильных стихотворений (звучавших особенно проникновенно, когда они становились песнями). Но большинство авторов гнуло прежнюю линию. В. Сикорский в 1942 году написал, к примеру, стихотворение “Первая любовь”:
С парнем на военные дела
молодая партизанка шла.
Парень незаметно для людей
лишнюю гранату выдал ей.
А она, лишь стих в лесу привал,
в кобуру к нему, пока он спал,
сунула, подкравшись в темноте,
полную обойму для ТТ.
Много любопытного и в разделе антологии, метко озаглавленном Галковским “Лырика”. Тут у В. Осинина в 1957 году зазвучали вдруг прямо-таки нотки Афанасия Фета:
Рано в садике стало темно,
Я давно тебя жду не дождусь.
Обломали сирень. Под окном
Поселилась вечерняя грусть.
Обломали сирень. Скорей
Я бы руки им обломал!
Я впервые тебя под ней
Майским утром поцеловал.
А С. Смирнов хвастался в те же годы:
Рядовой гражданин... А в наличии Есть советская власть у меня, И партийных заданий величие, И дорога, и цель, и броня. И страна — где в почете работники, И священное чувство одно, — Что со мной, Как на первом субботнике, Сам Ильич Поднимает бревно.
Проклятый вопрос счастья человеческого, тысячелетьями мучивший недовольных, в то время решался просто: “Эй, товарищ! / Хочешь быть счастливым? / Хочешь жить сегодня в коммунизме? / Если хочешь быть счастливым — будь им! / Хочешь в коммунизме жить — / живи!” (Н. Бялосинская).