Надежда оправдалась. В 1903-м в Москве вышла книга под названием “Сахалин”, в наши дни по коммерческим соображениям переиначенным в “„ГУЛАГ” царской России”. Что ж, логичная смена вывески. “Сахалин” — это, говоря нашим языком, “история одного лагеря” (так, кстати, называется монография В. Бердинских, посвященная Вятлагу) — развернутая картина каторжной жизни острова.
Волей-неволей, читая эту книгу, держишь в уме события более позднего времени. Только в 1895 году на Сахалин было сослано 2212 человек — цифра, согласитесь, немалая, но она на порядок меньше цифр советского периода. В каких же условиях содержались на острове преступники, большинство которых нарушило заповедь “не убий”? “Я к Вам в штатском, чтоб не смущать вас арестантским халатом”, — говорит убийца, пожаловавший к Дорошевичу в гости. Впору умилиться, но тут же узнаешь про выставленный на всеобщее обозрение труп беглеца в таком же халате. Ужас внушают кандалы, от которых гордо и навсегда откажутся большевики; и те же, знакомые нам по “Колымским рассказам”, саморубы; и телесные наказания; жуткие нравы преступного сообщества, от бесчинств которого тяжелее всего приходится интеллигенции (об этом, применительно к лагерям советским, позже напишут Солженицын и Шаламов). Интеллигентов не любят за слабость, непривычку к физическому труду. “Страшна не тяжелая работа, не плохая пища, не лишение прав, подчас призрачных, номинальных, ничего не значащих. Страшно то, что вас, человека мыслящего, чувствующего, видящего, понимающего все это, с вашей душевной тоской, с вашим горем, кинут на одни нары с „Иванами”, „глотами”, „жиганами”. Страшно то отчаяние, которое охватит вас...” — пишет Дорошевич.
Сахалинские каторжане еще не стали рабсилой (рабской силой) — они в первую очередь будущие колонизаторы, которых хотят поскорее отправить на поселение. Впрочем, освобождение с каторги воспринималось на Сахалине отнюдь не в розовом свете. Говорили даже, что “каторга начинается с выхода на поселение” — так не хватало в суровых сахалинских условиях гарантированного арестантского пайка, прибавка к которому покупалась в тюремном майдане (магазине), где можно было приобрести бутылочку молока, вареные яйца, кусочек мяса, белый хлеб.
Многолетний редактор закрытого большевиками “Русского слова” умер в 1922 году в возрасте пятидесяти восьми лет, не успев, к счастью, осуществить, уже в качестве заключенного, вторую в своей жизни дальнюю поездку. Он так и не узнал, что остров Сахалин — это прообраз гигантского “архипелага”.
Варлам Шаламов. Воспоминания. М., “Олимп”; Издательство АСТ, 2001, 381 стр.
Книгу воспоминаний Варлама Шаламова можно условно разделить на три части: описание Москвы 20-х и 30-х, лагерные (тюремные) воспоминания и записи, посвященные литераторам. Все это составляет семнадцать иногда пересекающихся друг с другом сюжетов. Обрывочность, повторение однажды написанного — это вообще манера изложения материала, характерная для прозы Шаламова, как ни странно, помогающая оценить неслучайность наблюдений, их проработанность.
Центральной в книге вроде бы предполагалась колымская часть — своего рода путеводитель по знаменитым рассказам; ведь именно там принял Варлам свою схиму. Она публиковалась в 1993 году в “Знамени”, и жестокая шаламовская правда почти не выветрилась из памяти: “Писатель не должен хорошо знать материал, ибо материал раздавит его”.
В воспоминаниях о литераторах проявляется свойственная Шаламову категоричность в оценке их творчества и личного облика. Особенно отвратительным предстает поэт Павел Васильев: “Жестокость! — вот какой след мог оставить на земле Васильев-человек”. Васильев хуже “дельца” Солженицына.
Впервые напечатана “Москва 20-х годов” — воспоминания о любимом времени Шаламова — времени юности мятежной. Картинки живой, но вместе с тем уже неуютной Москвы так и встают перед глазами. Иверская и обжорка Охотного ряда, Ленинская-Румянцевская с поэмой Маяковского об Ильиче в спецхране, бутерброды с кетовой икрой и свеклой в консерваторской столовой. Не верится только, что в те годы шла “огромная проигранная битва за действительное обновление жизни”. По-моему, она к тому времени уже была проиграна.
Но иного мнения придерживался сам Шаламов, идеализировавший даже чекистов-дзержинцев. Потому и пытался написать сочувственный роман о хозяине Колымы — Берзине, в представлении писателя — честном человеке. В 1929-м судьба свела их в Березниках. Тогда Берзин почти дружески звал Варлама Шаламова на Колыму, и судьба заставила Варлама принять это страшное приглашение...