Йоханес Тоги знал, что, “если все время горевать, волосы будут седыми”. Он и не горевал, думая, что ему повезло: намного хуже — финским коммунистам, поверившим сказкам о советском рае и добровольно приехавшим в СССР. Подчас они были готовы на все, чтобы бежать обратно. У Тоги мыслей о побеге никогда не возникало. Он во всем полагался на волю Господа.
К моменту выхода настоящей книги в свет Йоханес Тоги проживал в Таллине, пожиная плоды национальной независимости Эстонии.
Поживши в ГУЛАГЕ. Составитель А. И. Солженицын. М., “Русский путь”, 2001, 408 стр. (“Всероссийская мемуарная библиотека”. Серия “Наше недавнее”. Вып. 7).
Главная правда о сталинских лагерях уже сказана; сравнение их с фашистскими уже не кажется кощунственным, но время свидетелей еще не прошло.
В книге собраны воспоминания семи советских людей: инженера В. М. Лазарева, военного радиотелеграфиста Н. М. Игнатова, моряка А. П. Буцковского, музыканта Н. Р. Копылова, студентов Н. Н. Болдырева, В. В. Горшкова и А. Е. Кропочкина. Написаны они разным языком (среди авторов и потомственные дворяне, и крестьянские сыновья), но читается книга как единое целое.
В отличие от Йоханеса Тоги, авторы и персонажи этой книги не знают, за что получили свою долю испытаний (официальные обвинения, естественно, просто выдуманы). Допустим, маленький Буцковский помогал отцу-крестьянину хоронить трупы замученных в райотделе НКВД. Что, за это? Неужто выходец из дворянской семьи Болдырев несет ответственность за деятельность своего предка-петрашевца? А мальчик, в семилетнем возрасте наклеивший записку на двери правления колхоза и арестованный десять лет спустя? А Копылов, голодавший в немецком плену, а потом наблюдавший пленных немцев, получающих белый хлеб, сахар, молоко?
Какая может быть в этом экономическая целесообразность: готовить заключенных к работам на “стройках коммунизма” — и бить их сапогами по почкам; возить в холодных вагонах и душных трюмах; сажать в собачники, кондеи, карцеры, РУРы, ШИЗО. И даже освобождение далеко не всегда тождественно свободе: вольных могут везти как з/к и встречать автоматчиками с собаками, а солдаты стройбата могут голодать сильнее арестантов.
Жизнь есть жизнь, и даже за решеткой иногда бывают праздники. Если Влас Дорошевич был неприятно потрясен работой каторжан в Страстную неделю, то Горшков еще в большей степени удивлен празднованием Пасхи во внутренней тюрьме на Лубянке. Оно воспринимается, в том числе и мной — читателем, как чудо. Да, чудеса все-таки случались — мир не без добрых людей. Любопытна история подростков, убежавших из лагеря и укрывшихся в ближайшей летной части. Летчики накормили горе-беглецов и вернули их обратно под честное слово не наказывать. И требование было выполнено.
Лагерь часто обнажает худшие свойства человеческой натуры. Но авторы книги прошли адовы испытания с честью — выручали сила духа, выдержка, смекалка, физическая подготовка. “Осталось чувство вины, что вел себя недостойно, малодушно, может быть, даже подло” — это слова Горшкова, которому по большому счету не в чем себя упрекнуть.
“Шум, гам, хохот, ругательства, звук цепей, чад и копоть, бритые головы, клейменые лица, лоскутные платья, все — обруганное, ошельмованное... да, живуч человек! Человек есть существо ко всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее его определение”, — писал в “Записках из Мертвого дома” Достоевский. Авторы этой книги, как и миллионы их соотечественников, находились в условиях, не приспособленных для существования человека, но все-таки выживали, привыкая к тому, к чему нельзя привыкнуть.
Александр Бирюков. Колымское триединство. Часть первая. “Последний Рюрикович”. Магадан, “МАОБТИ”, 2001, 206 стр.
Первая часть трилогии Александра Бирюкова посвящена Царю-Диме (так называл его Юрий Олеша) — известному литературоведу и критику Дмитрию Петровичу Святополк-Мирскому.
Князь, чей род, возможно, происходит от Рюриковичей; сын последнего до рокового Манифеста 17 октября царского министра внутренних дел; офицер царской армии и дезертир белой; член английской компартии и один из основателей евразийства; обладатель членского билета № 53 Союза писателей; заключенный, — трудно найти более причудливую биографию (ну разве что жизнь Ивана Солоневича может с ней посоперничать).
Имя это к тому же успело обрасти и лагерными легендами. Кто только не встречал (якобы) Мирского в пространстве ГУЛАГа. Автор собирает по крупицам и классифицирует по степени правдоподобия все печатные упоминания о князе. Между прочим, Святополк-Мирский дважды фигурирует в книге “Поживши в ГУЛАГЕ”: и в воспоминаниях В. М. Лазарева (известный литературовед — преподаватель Оксфорда, читающий лекции о Пушкине и Байроне в транзитном лагере Владивостока), и в воспоминаниях Н. Н. Болдырева (“оборванный лагерный фитиль”, привезенный с воркутинского направления, переданный польскому консульству).