Ксения Мяло смотрит на эти широковещательные фантазмы с нескрываемым скепсисом, если не с брезгливостью, с порога отметая “неоевразийские игры”, которым предалась часть (и в “Узле” это ббольшая часть) патриотической оппозиции, увлекшаяся совершенно “ложной, мистически взвинченной идеей некоего вечного противостояния „Океана”, „атлантизма” (в Новой истории — США и Англия) и „Континента”, „евразийства”. В Европе оно будто бы олицетворяется Германией... в мире — восходящим политическим исламом, Китаем” и т. п. (из ее статьи “Евразийский соблазн”). Для Мяло “русский узел” затянут туго и сам в свою очередь состоит из множества узлов. Как с высокой спицы, обозревает она дальние горизонты, не ограничиваясь “стратегическим” западным направлением, ибо — враг коварен и вездесущ и с востока лезет та же западная рать. Втянув Россию в евразийский маневр, так называемые континенталисты хотят сначала использовать ее потенциал, а потом дать ей раствориться в мусульманском мире.
Спасибо, конечно, автору за отпор популярной среди патриотов “евразийской идее” (в которой “пространственная горизонталь полностью возобладала над духовной вертикалью”), отпор не только в новом, но и в прежнем ее варианте, где России еще отводилась “самоценная роль”. Мяло на удивление для группового идеолога независима от господствующих пристрастий. Однако странности, которые сопровождают это обличение нео -евразийства, пугают не меньше, чем приносят удовлетворение. Так, к примеру, у Мяло оказывается, что злосчастное увлечение последнего десятилетия евразийством “связало русско-российский патриотический импульс, направив поднимающуюся волну (разрядка моя. — Р. Г. ) в тупик”. Странные, согласитесь, силовые линии рисуются в сознании этого автора. Неужто по поводу сербских событий в России накипала такая мощная общественная реакция, что она была способна вывести национальное самосознание на новый — на улицы и площади — уровень? И неужто в то же время в тиши кабинетов вызрела другая “волна”, которая сумела перехлестнуть и сорвать ширящееся народное возмущение? Однако самое фантасмагорическое — это вывод, сделанный автором из противоборства двух уже упомянутых геополитических антагонизмов. Мяло усматривает тут инсценировку, срежессированную неким “общим хозяином”, автором обеих (!) концепций (то есть США), специально, чтобы облапошить Россию, — так сказать, секрет черта, засекреченный от задействованных им чертей, — к тому же черта, раздвоенного внутри себя и ухитрившегося участвовать сразу на противоположных сторонах.
Однако вернемся к панаринским конструкциям.
Как и всякий злободневный вопрос, геополитика, попав в сферу действия патриотической мысли, сразу же подвергается деформирующему воздействию со стороны ее сверхзадачи (в духе Карфаген, в данном случае уже Запад, должен быть разрушен!). Причем в соответствии с основным законом идеологии, — пока она не у власти, — ее постулаты с ходом времени все более радикализуются и поднимаются до новых обобщений (в чем легко убедиться, листая номера “Нашего современника” и “Москвы” за предыдущий год).
Еще недавно, мы помним, А. С. Панарин в своих стратегических рассуждениях держался рамок геополитики светской, внутри которых православию не было уготовано какого-либо места, оно не входило в число фундирующих факторов текущей российской истории (“фундаменталистский потенциал Православия исчерпан уже давно”). Но вот проходит два года, и в том же журнале “Москва” (за март — июнь, август 2001 года) появляется комплект его обширных текстов под знаменательным названием “Православная цивилизация в глобальном мире”. Это и есть БИР Панарина.
И мы убеждаемся, что автор совершил большой скачок — от земно-водных дистинкций к небесно-земным генерализациям, согласно которым “потенциалу Православия” еще только предстоит раскрыться.
“На вызовы нового глобального порядка” Панарин решил ответить своим, российским, глобальным порядком, базирующимся на “православном архетипе”; “необходимо, чтобы и российская сторона сумела наложить на современность свою творческую печать... чтобы зазвучал и наш собственный голос”. Что касается последнего пожелания, тут все понятно: “творческая печать” и “голос” — вещи самостийные, что с них взять? А вот насчет “православной цивилизации” — это большой вопрос. Что останется от нее, если вычесть “христианскую цивилизацию”, куда вместе с православием входят две другие, еще большие, конфессии? (Правда, как замечал пророк XX века Н. Бердяев, можно быть православным и не быть христианином.)