Тут кстати заметить, что в последнее время понятием “цивилизация” и производными от него (“цивилизационный вызов”, “цивилизационный конкурс” и т. п.) охотно злоупотребляют. Понятие “цивилизация” потеряло свои содержательные критерии, но не утратило прелести чего-то очень масштабного. Между тем “цивилизация” родственна слову “цивильность” со всеми обертонами, вплоть до понятия “город”, и до сих пор трудно представить себе такую “цивилизацию”, которая не была бы отражена в устройстве социума и определялась бы по вероисповедному признаку. Тогда пришлось бы признать, что может быть цивилизация, “признак” которой витал бы только в головах (то есть, согласно фразеологии автора БИР, мог бы быть только “ценностно-нормативным, духовным” атрибутом) и притом каким-то образом входить в плоть общественно-государственного устройства. Все это вызывает образы теократии. Панарин же рассуждает о “православной цивилизации” применительно к сегодняшнему, светскому государству, находящемуся среди других государств секулярного мира. Или как?
Так или иначе, поскольку нам в этой цивилизации предлагается жить, надо поближе познакомиться с ее основаниями, изложенными в программном сочинении Панарина (в виде отдельного издания, получившего ныне Литературную премию Александра Солженицына). Оно во многом уникально. Автор как будто задался целью не оставить непотревоженным ни одно из направлений мысли, ни одно из славных имен прошлого и звонких имен сиюминутного — от Григория Нисского до Владимира Высоцкого. (А если имени последнего вы вдруг не обнаружите — кто же может ручаться за всю тамошнюю наличность? — то все равно народный любимец окажется представленным да хоть бы мотивом необузданной русской вольницы и воспетых нашим бардом необъезженных, “привередливых” коней в пику скучному, “иерархическому” порядку “латинского мировоззрения” — вот так!)
Предоставив нам некую “сумму” обозрений по всем гуманитарным вопросам от Ромула до наших дней — по истории политических и культурных идей, философии, политэкономии, языкознанию, включая структурную лингвистику Соссюра, постструктурализм Бодрийяра, деконструкционизм Дерриды, по догматике (с акцентом на отцах каппадокийцах и Григории Паламе), правилам христианской жизни, — автор БИР демонстрирует, что он не какой-нибудь кулик на родном болоте, а, что называется, up to the mark, в курсе всех последних мировых веяний, а потому его БИР возвышается над аналогичными сценариями будущего как Монблан аргументов и фактов. Но вся эта громада не заслоняет того недоумения, которое рождается при ознакомлении с внутренними сцеплениями конструкции.
Поскольку в любом обозреваемом культурном отсеке можно найти весь набор клише, которому положено иметься в активе культурного человека, то на первых порах создается впечатление, что автора захватила идея ликбеза своих соотечественников, а то и вообще современников.
На каждом шагу мы встречаемся с давно перемытыми косточками культурфилософских наблюдений; нас оповещают о дефектах “просвещенческого гуманизма”, вылившегося в “идеологию сверхчеловека” и даже в “самоуверенную бездуховность”, о “срединной культуре” Запада (кивок Н. А. Бердяеву), о его рационализме (да здравствуют Кьеркегор, Шестов, экзистенциалисты!). Повсюду видны вершки давно переговоренных контроверз вроде противоречий между свободой и справедливостью. В религиозном разделе нас знакомят с азами христианской веры, для чего мы должны уяснить истины, содержащиеся в цитатах: “Бог есть любовь”, “Не любите мира и того, что в мире”, “Царство Мое не от мира сего”, “А Я вам говорю, не противься злому”, “Из глубины воззвал к Тебе” (превратившегося в более привычное для научного работника “ вызван к Тебе”, ну да ладно, тут не до мелочей). “В Христе спасается не только человек, но и весь тварный мир”, — объясняет нам автор БИР, при этом он поднимается до экзегезы паламистской энергийности, “тайны священнобезмолвствующих” и до экзорцизма “человеческой скверны”.