Арктические холод и пустота все перемелют в ледяное крошево. Матросы строят вокруг корабля дворцы изо льда, дома, целые улицы. Подвижка льда превращает их в ничто. Матросы строят опять. Пока хватает сил. Соревнуются с ветром и холодом, городящими торосы, собственную впечатляющую архитектуру хаоса. Но сухопутный начальник Пайер знает, чтбо даже здесь способно остаться крепко, надолго, — если, конечно, они выживут или хотя бы их записи попадут в нужные руки. Сухопутный начальник мечтает отдаться номинативной стихии. Но тут потребна земля, ведь не станешь именовать льды. Его санные вылазки на Землю Франца-Иосифа, осуществленные буквально на последнем дыхании, превращаются в захлебывающееся нарекание имен. Проливам. Островам. Мысам, к которым никто никогда не пристанет. Горам, на которые никто никогда не взойдет.
Михаил БУТОВ.
1 Любопытное объяснение предлагает «традиционалист» — генонист Евгений Головин. Север, мистический северный континент Гиперборея, рассматривается этими традиционалистами как изначальная колыбель человечества, исток Примордиальной традиции. «Обратите внимание, — говорит Головин в интервью Александру Дугину, — что все нигилистические тенденции цивилизации за последние два века вообще не касаются темы Севера, избегают ее, обходят стороной. Тема Севера, тема полярной мифологии в принципе остается на крайней периферии и практически не подвергается профанированию. Европейский нигилизм занимается чем угодно — этикой, наукой, человеческой судьбой, но он по своей природе не может затрагивать осевых моментов экзистенции» (http://www.arctogaia.com./public/golovin/golov-1.htm).
Выпрямление курсивом
Ревекка Фрумкина. Внутри истории. Эссе, статьи, мемуарные очерки. “Новое литературное обозрение”, 2002, 480 стр. (Библиотека журнала “Неприкосновенный запас”).
Надо ли говорить, что человеку, не имеющему, строго говоря, филологического образования1, никогда не входившему в прямое соприкосновение с лингвистикой, если не считать таковым смутное воспоминание детства, когда за обеденным столом моя покойная тетя перебрасывалась со своим мужем несколькими фразами на французском, дабы не “травмировать” незрелую психику обстоятельствами взрослой жизни, — так вот, стоит ли говорить, с какими “смущенными” чувствами я отзываюсь на мемуарно-научный труд Ревекки Фрумкиной, “автора девяти книг и более двухсот статей по проблемам математической лингвистики, семантики, когнитивной лингвистики и общим вопросам теории языка” (из аннотации к тбому)? На почти пятисотстраничный сборник доктора филологических наук, профессора, работающего в Институте языкознания РАН?
Между тем занятие это — чтение и последующее размышление над тем, что названо “Внутри истории”, — оказалось поучительным, увлекательным и вполне раскованным. Непосредственная же реакция совпала с замечанием одного чудесного ребенка о норштейновском ежике: “Он вошел в туман просто ежиком, а вышел ежиком-философом”. Здесь главное не придираться к слову “туман”, ибо книга Фрумкиной обезоруживающе ясна и прозрачна, несмотря на свою композиционную и лексическую изысканность. “Вышел” я из нее не “философом” и, разумеется, не “филологом”, но, кажется, человеком, обогащенным чужой судьбой и чужим интеллектуальным опытом.
Сразу и поневоле всплеснешь руками: насколько явственно начинает искриться и пульсировать родной язык: ведь слово “чужой” теперь — после прочтения, — как говорят тинейджеры, совсем “не катит”. А еще мне тут же захотелось воспользоваться финалом отзыва Булата Окуджавы на интонационно-родственное прочитанному — правда, исключительно мемуарное — повествование живущей в Лондоне Сильвы Дарел (Рубашовой) “Воробей на снегу”: “...замечательна главная героиня”...