Где-то на “боковой линии” поля, там, где лужайка граничила с еловой аллеей, и познакомился, верно, дедушка Филимонов с Филипповной, когда она, не докричавшись меня из дома, вышла с тем, чтобы забрать ужинать, а он пришел за своим Молоточком. Дедушка был почтительный, почтенный, высокий, с пушистой бородой, расчесанной на два длинных дымчатых треугольника. Он ходил в легком шелковом жилете с карманными часами и опирался на тонкую трость с резиновым наконечником, опирался более из уставного щегольства, нежели по суставной необходимости. Прошлым летом я часто просил у него полированную светло-кофейную тросточку — поиграть. Я “стрелял” из нее по кустам, рисовал ею на песке, норовил сбивать яблоки с низких веток, а однажды решил испробовать на прочность. Третьего крепкого удара о ребро скамейки палочка не выдержала. Кривая трещина добежала до самой резиновой пяточки и клюнула в нее острым носиком. Няня принялась сокрушаться, а дедушка только улыбался, разглаживая бесподобные треугольники бороды то сверху, то с исподу и просил Филипповну не расстраиваться по пустякам. Я не мог поверить, что дедушке ничуть не жаль своей трости, был удручен и не находил себе оправдания. Не было мне прощенья на этом свете! И тогда произошло что-то особенное. Впервые изменив характер моего летоисчисления, няня сказала:
— Ить ему ишшо семи годочков нетути...
И я уловил, какая важная разница заключена в двух поименованиях одного и того же возраста: “седьмой пошел” или “семи нетути”.
— Мне шесть лет, — подтвердил я тихо, словно испрашивая своим подтверждением прощения у дедушки.
— Он у нас ишшо несмысленый, — продолжала няня.
Старик Филимонов посмотрел на “несмысленого”, как бы сравнивая развитие моего разума и мускулов, но результаты наблюдений публиковать не стал. Со стороны старика это было очень деликатно, поскольку читать я еще не умел, зато бегать целыми днями с мячом не ленился.
Вечером Филимонов-внук изменил эталонную меру.
— Шагать — фигня получается, — заметил он, подразумевая под “фигней” не столько свой переменчивый шаг, сколько мои голы. — Будем лаптями мерить, как ворота.
“Один лапоть” считался у нас самой строгой мерой длины — пределом точности. Это был шаг длиной в ступню. Удлинять или укорачивать ступни, измеряя расстояния от штанги до штанги, Молоточек не умел. Поэтому теперь, когда он предложил отмерять лаптями “пендали”, я согласился, и Женька пошел валко перебирать ногами от ворот в поле. Ставя пятку одной ноги к носку другой, он уверенно отодвинул штрафную отметку небывало далеко от ворот. Недаром на роль лаптей он пригласил разбитые дедушкины башмаки, в которых тонул, как клоун.
— Не жмут? — спросил я, давая Женьке понять, что его “эталоны” слишком разношены.
— Нормально, — ответил вратарь, запахивая ватник.
Тогда я разулся и отметил столько же ступней, сколько Женька, но своих. Это вызвало протест.
— Пендаль на вратарских лаптях! — огласил Молоточек правило, которое, кроме него, никто не признавал.
— Ты что, ФИФБА? — спросил я.
— Я не ФБИФА, — строго сменил ударение Филимонов-младший. — Но пендаль на вратарских лаптях — это закон! — процитировал он себя, и теперь самовознесенное в ранг цитаты его утверждение показалось ему уже абсолютно правомочным. — Первый гол не считается, — на всякий случай добавил законодатель. — Стукай.