“Белый колоссальный ствол березы, лишенный верхушки, отломленный бурею или грозою...”
Телефон за дверью, всегда скупо слышимый в общих шумах, зазвучал вдруг на редкость отчетливо — так тихо стало в квартире, — но чья-то рука моментально поймала и укротила его певучую трель, чтобы ничто не мешало нам погружаться в дебри старого плюшкинского сада...
“Хмель, глушивший внизу кусты бузины, рябины и лесного орешника и пробежавший потом по верхушке всего частокола, взбегал наконец вверх и обвивал до половины сломленную березу...”
Тут я почувствовал какой-то подвох для себя, но какой именно — не уследил.
“Достигнув середины ее, он оттуда свешивался вниз и начинал уже цеплять вершины других дерев или же висел на воздухе, завязавши кольцами свои тонкие цепкие крючья, легко колеблемые воздухом”.
Сделав паузу, Софья Гавриловна стала диктовать с начала по предложениям.
В одной руке она держала листок с текстом, в другой — чернильницу, куда я макал перышко, стараясь, чтобы оно не утопало слишком глубоко, чтобы фиолетовая пленка не схватывала узкую прорезь пера, а если это случалось, то лишние чернила я оставлял на бортике непроливалки движением, похожим на отдергиванье кошачьего коготка.
Учительница следила за каждой выводимой мною буквой, за регулярным чередованием нажимов и волосных линий. Школьное перышко позволяло вычерчивать буквицы не только правильно, но и красиво. Когда я усомнился в слове “остроконечный” (через черточку или слитно?), она снова перечитала мне эту часть предложения: “косой, остроконечный излом его” — с такой интонацией, что сомнение мое развеялось. Но на слове “частокол” я споткнулся капитально. После буквы “ч” возникла мучительная запинка. Признаюсь, что верный вариант я даже не рассматривал. Выбор колебался между “че” и “чи”: “ч е стокол” или “ч и стокол”? От слова “честь” или от слова “чисто”? Я решил, что “честь” тут ни при чем. А вот “чистота” возможна. Например, гладко ошкуренные колья. Я так и подумал про себя: “Ч и стокол — забор из гладко ошкуренных кольев”. Простое возражение, что колья могут быть и не ошкурены, я во внимание не принял. Хотя червячок сомнения во мне шевельнулся, я им пренебрег во имя “чистоты” своей неправой идеи и поставил “чи”...
— Ах!.. — вырвалось у Софьи Гавриловны, и щеки ее как будто слегка зарумянились.
Рука моя замерла на месте.
— Какое тут проверочное слово?
“Честь” в этом случае я отверг сам. “Чистота” заставила ахнуть Софью Гавриловну. Что же правильно?..
Все-таки я напоролся на “кол”. Чего боялся, то и стряслось. Не часто чувствовал я себя так скверно. Можно сказать, впервые... “Ч а сто”! Вот проверочное слово.
— Ч а стокол?.. — сказал я полувопросительно, как будто размышляя вслух.
Софья Гавриловна молча повела рукой. Этот жест означал: “Ну конечно”.
Я хотел зачеркнуть “и”, а сверху надписать “а”.
— Подожди, — остановила учительница. — Не надо зачеркивать. Сделай дужку. Надень на “и” маленькую шапочку — вот и будет “а”.
Преодолев грамматическую преграду в лице “частокола”, я утратил бдительность и забыл поставить за “частоколом” запятую. Причастный оборот остался невыделенным. А когда гоголевские крючья хмеля, колеблемые воздухом, завершили мою работу, Софья Гавриловна попросила внимательно проверить текст. Пока я проверял, нам позвонили. Наверное, это папа пришел к обеду.
— Все? — спросила учительница.
— Все, — ответил я, передавая диктант.
Она быстро еще раз проскользнула взглядом по моим старательным каракулям, знакомым ей до буковки, красным карандашом проставила пропущенную запятую и вывела внизу страницы: “5 -”.
— К вам можно? — спросила мама, постучав в дверь.
— Можно! — ответил я, не скрывая радости.
— Софья Гавриловна, вы пообедаете с нами?
— Не знаю...
— Пожалуйста! У нас все готово.
— Хорошо. Спасибо.
Я ликовал. Диктант завершался обедом.
Мама и няня раскинули белую крахмальную скатерть с выпуклыми белыми цветами, стали расторопно накрывать на стол обеденную посуду. А папа по-военному бодро рапортовал в дверях:
— Акулина Филипповна! Разрешите обратиться? Прибыл в ваше распоряжение...